Я стал зависим от денег и сигарет,
И изменяюсь не в лучшую сторону,
Инстинкта самосохранения нет,
Мыслей «жить» / «умирать» приблизительно поровну.
Я мечтал стать таким, каким стал,
Разочарован, по фотографиям судя.
Выключаю платный порноканал
И ложусь спать — революций не будет.
Да! О, да! О, да!
Молодые и злые!
Одинокие и чужие…
СегодняНочью «Молодые и злые»
Кира проснулась от боли, грубыми толчками бьющей изнутри в черепную коробку и вторящей ритмичному лязганью экскаватора за окном. Проклиная вечную стройку, ни зимой, ни летом не прекращающуюся в этом быстрорастущем районе, девушка с трудом разлепила веки и села в постели. От этого движения залитая издевательски приветливым утренним светом комната пошатнулась, а к горлу подкатила вязкая тошнота, напоминая о вчерашнем загуле.
— Господи, зачем я это сделала… — хрипло простонала Громова, сжимая руками пульсирующую голову и пытаясь остановить разогнавшуюся карусель перед глазами.
— Барсук, ты не меняешься, — переворачиваясь на другой бок, пробурчал лежавший рядом Липатов и с улыбкой добавил. — А кто вчера надрывался: «Максим, пойдем теперь выпьем водки! Я знаю тут за углом фееричную рюмочную, там больше ста сортов!»
— Боже… — осторожно опуская голову на колени, просипела Кира. — Я что, все сто попробовала?
— Ты пыталась, но они закрылись раньше, — усмехнулся Макс, садясь рядом и ласково касаясь кончиками пальцев ее затылка.
— Мася, я по ходу умираю, — жалобно пропищала девушка себе в коленки.
— Не в мою смену! — задорно рассмеялся Липатов, чувствовавший себя на удивление сносно, особенно по сравнению с Кирой, и явно получавший удовольствие от ее плачевного состояния. — Там еще коньяк остался, можешь подлечиться!
Громова ничего не ответила, лишь глухо застонала, чувствуя, как очередной ком тошноты подкатывает к горлу при одном лишь упоминании об алкоголе.
— Тогда кофе, — заключил из ее мычания Максим и, резво соскочив с кровати, направился на кухню.
Кира еще несколько минут просидела, не шевелясь и пытаясь усилием воли перестать существовать, но терпкий запах свежего кофе с кухни заставил ее на время отложить переход в небытие и выползти из спальни.
— Давно мне не было так дерьмово, — пробурчала она, неловко хватаясь обеими руками за кружку с приготовленным для нее горячим напитком и делая первый глоток.
— Сдаешь, мать, — продолжал потешаться над ней Липатов, пристально разглядывая хмурое лицо девушки. — И морщинки вокруг глаз новые появились…
— Не дождешься! — хрипло буркнула Громова, хмурясь еще сильнее, и, бросив взгляд в зеркальную дверцу холодильника, задумчиво провела ладонью по щеке. — Я свежа, как утренняя роза…
— Милая моя, ты давно уже гербарий! — в голос расхохотался Макс и добавил сквозь смех, отодвигая ее в сторону и доставая из холодильника упаковку яиц. — Завтракать будешь? Я омлет сделаю.
— Нет, — бросила девушка, недовольно косясь на мужчину, и полезла в сумку за сигаретами.
Нашарив пачку в ворохе казавшихся сейчас абсолютно лишними и ненужными вещей, Громова заодно достала попавшийся под руку телефон и включила звук. Оставленный на ночь без внимания смартфон поприветствовал хозяйку целым каскадом уведомлений о пропущенных звонках и новых сообщениях, яркими полосками украсив проснувшийся от ее прикосновения экран. Кира тяжело вздохнула и прикурила сигарету, задумчиво просматривая ленту и против воли выхватывая взглядом четыре непринятых вызова от Дениса.
Его имя неприятно резануло глаз, добавляя еще одну полынную нотку этому и без того горькому утру. Его искренняя улыбка, ласковый взгляд, теплые, почти горячие ладони, от которых исходила непостижимая уверенность и абсолютная безусловная надежность, моментально всплыли в памяти, немым укором впечатываясь в воспаленное тяжелым похмельем сознание девушки и создавая невыносимый контраст между ощущением покоя и защищенности, которое он ей так неиссякаемо дарил, и тошнотворной уязвимостью и неопределенностью сегодняшнего дня.
Кира обернулась на Максима, деловито уплетающего свой завтрак за столом, и уставилась на него отрешенным невидящим взглядом. С ним она никогда не знала, что будет дальше, лишь на опыте готовя себя к худшему и внутренне сжимаясь от каждого его движения в ожидании очередного удара. Он мог остаться с ней на несколько дней, мог прогнать, исчезнуть сам, а потом позвонить через неделю, через месяц, через год. Громова знала, что Макс делает это для ее же блага, что воспитывает ее сердце, жестокими пинками приучая к самообороне, вынуждая грубеть и принимать предложенную им единственно возможную реальность, в которой ее жизнь будет в безопасности. Он не догадывался, что она не страшится болезни, и даже больше того, в тайне желает ее, чтобы стать к нему ближе, снять этот барьер, отделяющий их друг от друга невидимой стеной, избавиться от вечного страха перед разлукой, выменяв на короткую, но яркую жизнь рядом с ним. А может наоборот, как раз видел в ней эту безумную искру саморазрушения и от этого с еще большей яростью терзал раскрытую перед ним душу, уничтожая самого себя безысходностью и бессилием перед чувством, которое не в состоянии оказался побороть.
Их любовь была словно та терапия, которая поддерживала его захваченный вирусом иммунитет — болезненная, противоречивая, капризная, но жизненно необходимая. Они оба стали ее заложниками, застыв в вечной недосказанности и неоднозначности будто случайно оброненных фраз, огненных взглядов, сдерживаемых слез и украденных поцелуев. Они стали пленниками друг друга, навеки впиваясь жадными руками в родную душу, не отпуская ни на мгновенье, но и не сдавливая слишком сильно — ровно настолько, чтобы суметь выжить. Выжить любой ценой.
— Мы ведь никогда не будем вместе, да? — вдруг спросила Кира, глядя в пустоту серого неба за окном.
— А сейчас мы разве не вместе? — отодвигая в сторону пустую тарелку и прикуривая сигарету, невинно спросил Макс.
— Нет, я имею в виду по-настоящему, как другие люди… Быть семьей, жить, как все… — отрешенно протянула Громова, оборачиваясь на мужчину и внимательно глядя ему в глаза.
— А ты уверена, что нам это нужно? И правда думаешь, что мы такие же, как все? — хитро прищуриваясь, проговорил Липатов.
— Не знаю… — искренне ответила девушка и снова отвернулась.
С тех пор, как она познакомилась с Липатовым, все ее желания и стремления были направлены на него одного, заставляя раз за разом в кровь разбивать лоб о разделяющие их обстоятельства и его непримиримую жизненную позицию. Она так старалась вписать его в выверенные и впитанные с младенчества лекала придуманного кем-то счастья, что совсем не задумывалась о том, что их собственное особенное счастье может быть другим. В конце концов, кто сказал, что их любовь станет крепче и больше, если она будет стирать его носки и жарить ему картошку? С чего она взяла, что совместная жизнь принесет им обоим радость и покой, а не задушит усталостью и переизбытком эмоций? Насколько равноценными партнерами они могут стать друг для друга на длинной дистанции? Сколько проживет их любовь, если запереть ее в клетку обязательств и обещаний?
У Макса была цель — первобытная, святая, неоспоримая, та с которой невозможно было соревноваться в первостепенности и значимости. А что было у нее, кроме слепого стремления к тому, что и так все время находилось рядом с ней, внутри нее? Что еще вызывало в сердце девушки сравнимый по силе отклик, заставляло преодолевать себя, бороться, приносить жертвы и безжалостно уничтожать врагов во имя главной цели?
Телефонный звонок вывел ее из раздумий и заставил вернуться к реальности, в которой существует еще кто-то, кроме них двоих. На экране высветился незнакомый номер, и Кира нехотя приняла вызов, негодуя на назойливого незнакомца, бесцеремонно ворвавшегося в ее хмурое утро.
— Да, — раздраженно бросила она в трубку.
— Доброе утро, Кира Юрьевна! Меня зовут Виктория, я секретарь Эллы Стюарт, компания «БиБиДиО Россия». Вам удобно сейчас говорить? — прозвучал из динамика бодрый, хорошо поставленный женский голос.