Громовой вдруг стало интересно — а что думают эти люди, глядя на нее? Обычная неброско одетая девушка в простом черном платье свободного кроя и белых кроссовках, убранными в хвост волосами и темными очками, закрывающими половину лица, с аккуратным маленьким чемоданчиком, который обычно сопровождал ее в командировках, и огромным секретом, тайно вывозимым из страны. В отличие от других пассажиров, у нее не было брони в отеле, не было экскурсионной программы и предоплаченных завтраков. Были только билет на самолет в один конец и стандартный для всех петербуржцев финский шенген, а еще цель — та, о которой она боялась говорить вслух, которая равносильно пугала и будоражила кровь, которая выросла будто из-под земли, но моментально захватила разум и затмила собой все казавшееся до сих пор таким значимым и непоколебимым.
Кира приняла решение лететь в Испанию спонтанно, руководствуясь не столько доводами рассудка и логики, сколько сиюминутным всплеском эмоций, которые последнее время случались с ней все чаще. Наврав с три короба родителям и руководству агентства, она не сообщила о своем отъезде больше никому, бросаясь с головой в омут неизвестности и уповая исключительно на удачу. Ей становилось все сложнее трезво оценивать ситуацию и выбирать какую-то однозначную позицию, особенно учитывая бесконечные увещевания Вадима, который, видимо, включил свое участие в судьбе подруги в список первостепенных задач для попадания в рай и поэтому не упускал ни одной возможности вставить свои бесценные советы в любой разговор.
— Мы, конечно, вырастим наше черешневое деревце, не пропадет, — рассуждал Климов, по-хозяйски расположившись за рабочим столом подруги в ее кабинете и лениво просматривая медиа-план очередной кампании. — Но все же, я считаю, нужно сообщить этому агроному-любителю о нечаянном урожае!
— Вадя, блин! Заканчивай со своими садовыми метафорами! — раздраженно бросила Громова, подходя к зеркалу и оправляя все еще идеально сидящую на бедрах узкую черную юбку. — И перестань называть мою Косточку деревом! От этого за версту разит главным поленом отечественного футбола…
— Кстати, о деревьях… — воодушевившись тем, что она сама вышла на эту тему, проворковал ничуть не смутившийся ее замечанием парень. — Ты ему сказала?
— Нет еще, — буркнула девушка, не отрывая взгляда от зеркала, и добавила со вздохом. — Никак не придумаю, как это так половчее сделать… Потом скажу, как-нибудь, при случае.
— Главное, не доводи то того, чтобы он просто увидел тебя с пузом, — поучительно хмыкнул Вадим, подпирая ладонью щеку и рассматривая ее фигуру. — Никогда не простит.
— У меня не будет пуза, у меня будет маленький элегантный животик, — улыбнулась Кира, поворачиваясь в профиль к зеркалу и проводя рукой по едва наметившемуся животу, больше напоминающему результат легкого переедания.
— А, ну это в корне меняет дело! — усмехнулся Климов, возвращаясь взглядом к медиа-плану.
— Ладно, не зуди, — буркнула Громова и, нехотя оторвавшись от зеркала, села напротив друга. — Я скажу, обещаю! Скоро скажу.
— Дзю или Черри? — хитро улыбнулся Вадик.
— Обоим, — кивнула девушка и с улыбкой добавила. — Может, сделать рассылку в вотсапе? Так знаешь, чтобы разом все вопросы закрыть!
— Современное решение, — одобрительно цокнул языком парень и протянул ей документ со своими пометками.
— Знала, что ты оценишь, — хихикнула Кира, погружаясь в изучение медиа-плана.
Даже без настойчивых напоминаний Вадима Громова прекрасно понимала необходимость сообщить новость близким, и чем дольше она будет с этим тянуть, тем сложнее будет потом. У нее не было цели скрыть свою беременность, она не считала свое положение чем-то постыдным или противоестественным, но говорить об этом почему-то категорически не хотелось. Она подсознательно оттягивала этот момент, стараясь по максимуму насладиться своим нежданным, но таким упоительным единением с неслышно бьющимся внутри маленьким сердечком, которое неминуемо растворится в бесконечных объяснениях, чужих мнениях, одобрении и осуждении, разговорах о будущем и рассуждениях об истинных целях, как только она посвятит кого-то в свою тайну. Особенно трудно ей было представить, как она скажет все это Денису, хотя именно он имел очевидное преимущественное право узнать об этом событии одним из первых.
Громову штормило из стороны в сторону, то ли под влиянием разбушевавшихся гормонов, то ли в силу ее собственного неуравновешенного характера, но она никак не могла определиться с дальнейшим планом действий. То ей хотелось прямо сейчас позвонить Черышеву и рассказать ему все начистоту, просить у него прощения за то, что не поехала с ним тогда летом, что оставила его и весь мир, который он готов был положить к ее ногам; оставила ради призрачного, почти неосязаемого, хрупкого и нервного счастья с другим мужчиной. А на следующий день она уже проклинала его, обвиняла в том, что он бросил ее, опустил руки и забыл так же быстро, как влюбился, что его любовь была надуманной и ветреной, а все последствия теперь расхлебывать ей одной. Она уже представляла, как она утрет ему нос, как он будет кусать локти и лить крокодильи слезы, горько сожалея о своих ошибках, когда однажды увидит своего ребенка, уже взрослым, сильным и красивым, случайно узнав всю правду, когда уже ничего нельзя будет исправить. А потом ей снова начинало казаться, что во всем виновата она одна, и это как раз Денис имеет полное право злиться на нее, сомневаться в своем отцовстве, отказаться и от нее, и от ребенка. И тогда страх быть непонятой снова проникал в ее душу, отравляя сознание и заставляя вновь и вновь метаться по этому замкнутому кругу полярных эмоций.
Кира не знала, на каком она свете, все глубже увязая в сомнениях и зависая в безвоздушном пространстве неопределенности, не могла выбрать никакого решения и линии поведения. Как воспримет эту новость Денис? Что скажут родители и друзья? Как быть с работой и контрактом? Вопросов было больше, чем ответов, и только одно ей было ясно абсолютно точно — что бы ни происходило, как бы ни повернулась жизнь и какие бы испытания ей ни пришлось вынести в будущем, со своей Косточкой она теперь не расстанется ни за какие сокровища мира.
Вчера вечером за ужином в их любимом с Климовым ресторане на Кирочной, выслушав очередную тираду от лучшего друга, на этот раз посвященную правам человека и тому, как она вероломно попирает их, скрывая от отца его собственного ребенка, Громова психанула и схватилась за телефон с яростным намерением прямо сейчас отстучать Черышеву короткое смс только ради того, чтобы Вадик заткнулся и, наконец, отстал от нее.
Но взяв в руки смартфон и открыв чат с Денисом, последнее сообщение в котором датировалось еще июлем, она вдруг поняла, что хочет увидеть его глаза, когда он узнает об этом. Именно в это мгновение Кира осознала, как давно не видела его, не грелась в лучах его солнечной улыбки, не чувствовала тепла горячих ладоней, не таяла от его невыносимой и трепетной ласки. Страх того, что она опоздала, что в его жизни уже давно нет для нее места, больно кольнул в грудную клетку, но желание коснуться его загорелой кожи, почувствовать исходящий от него дурманящий аромат, использовать этот шанс, даже если он обернется полным провалом, пересилил все сомнения. Девушка закрыла чат и торопливо, словно боясь передумать, зашла в авиа-приложение и заказала себе билет на единственный подходящий рейс до Валенсии с кривой стыковкой в Мюнхене на завтрашнее утро.
— Вот! Все? — тыкая в лицо Климову экраном смартфона, взвизгнула Громова. — Я полечу и лично все ему скажу!
— Гениально, — покачал головой Вадим, пробегая взглядом по строчкам электронного билета. — Вот что ты за человек такой, Громик? Почему у тебя вечно все так, через задницу?
— Теперь-то что не так? — нахмурилась Кира, утыкаясь в телефон и внимательно проверяя данные в поисках возможной ошибки.