- Аминь, – ответил Вадим, следя взглядом за полетом бумажного комка, который ударившись о край пластиковой урны, с мягким шорохом закатился под стол, – Почти попала.
Кира с размаху упала в кресло, резко закинув ногу на ногу, и выжидающе посмотрела на друга. Она только что закончила рассказывать ему о своем вчерашнем рандеву, дополняя факты изрядной долей эмоций и самоуверенных заявлений. Пользуясь тем, что до начала матча с Египтом было еще несколько часов, и все сотрудники отправились на обед, прежде чем они приступят к многочасовому рабочему марафону, Громова не стеснялась в выражениях и суждениях.
Несмотря на то, что ей почти постоянно хотелось говорить о Липатове, обсасывая каждое его действие, каждый взгляд или жест, будь то счастливое или горестное воспоминание, она никогда этого не делала. Отчасти из-за того, что его имя и так постоянно вертелось на языке, и казалось, если позволить себе заговорить о нем, то уже не остановишься. А отчасти потому, что девушка уже на опыте знала – все равно никто не поймет.
Все ее близкие, в той или иной мере посвященные в историю ее связи с Максимом, делились на две неравные категории. Первые считали все это блажью и обычной инфантильностью, не видели ни в этом мужчине, ни в самих отношениях, никакого повода так убиваться и мучиться, и в большей степени недоумевали, нежели сочувствовали ее беде. Таких было большинство, и в их числе Кирина мама, с завидным постоянством выдавая один и тот же материнский совет: «Не трать на него свою молодость! Забудь и радуйся жизни!».
Другие воспринимали ее зависимость от Липатова, как болезнь, тяжелое нервно-психологическое расстройство, которое разрушает ее изнутри и выбраться из которого без помощи специалиста она не сможет. К таким неравнодушным и воспринимающим ее состояние близко к сердцу относился Артём, стремившийся бесконечно опекать ее и ограждать от мнимых невзгод, безропотно сносивший все ее эмоциональные всплески и перепады настроения, и всеми правдами и неправдами подталкивавший ее к кабинету психолога.
По понятным причинам и с теми, и с другими, Кира избегала разговоров о Максе, стараясь держать язык за зубами и позволяя им интерпретировать ее состояние на свой лад. Она и так почти постоянно чувствовала себя либо слабохарактерной неудачницей, либо буйно-помешанной дурой, поэтому лишний раз читать это в глазах окружающих удовольствия и самооценки не добавляло.
Пожалуй, единственным человеком, с которым она могла открыто говорить о своей любви, был Климов. Только он безоговорочно понимал ее, будто научился смотреть на Максима ее глазами, не драматизировал, но и не преуменьшал глубину ее привязанности, не давал глупых советов и не смотрел, как на пациентку психиатрического отделения. В отличие от остальных, Вадим воспринимал ее чувства всерьез, как свои собственные. Он не потакал ей, но и не осуждал, искренне высказывал свое мнение, которое почти всегда вторило ее невысказанному собственному, сдабривая всю эту нелегкую тему изрядной долей юмора и присущего им обоим скепсиса, что позволяло сгладить ситуацию и обойти острые углы.
Возможность выговориться сегодня нужна была Кире, как воздух. Проплакав полночи в подушку, она проснулась с твердым намерением искоренить зловредный сорняк под названием «Максим Липатов» из своей жизни. Как никогда прежде ясно, она вдруг увидела, что варится в собственном соку, что все ее переживания связаны исключительно с собственными фантазиями, а никак не с поступками или словами мужчины. Она разревелась из-за того, что он покинул ее ради другой встречи? А почему, собственно, она решила, что он останется с ней до утра? Не поцеловал? А с какой стати? Он ничего не обещал, ничего не предлагал, кроме прогулки, которая и состоялась. Все остальное – плод ее воспаленного воображения.
Кира была в ярости. Она злилась на себя за непроходимую глупость и неспособность мыслить здраво, когда дело касалось Липатова, на него, за благостное равнодушие и довольную улыбку, и на окружающих за то, что те жили в своих примитивных мирках, не зная и малой доли той изнуряющей боли, которую она носила с собой постоянно.
С самого утра Громова лютовала. Досталось всем – сотрудникам отдела, за нерасторопность и лишние вопросы, охраннику на стадионе за то, что посмел не узнать ее в лицо и потребовал пропуск, заправщику на АЗС, который оставил бензиновые разводы на крыле, неаккуратно вынув пистолет, и даже шефу, который имел неосторожность именно сегодня сообщить девушке, что она едет со сборной в Самару на третью игру чемпионата. Вся контора погрузилась в напряженную тишину, пока по офису разносились громогласные крики Златопольского, что она «долбанная королева медийки» и что он выставит ее из агентства с таким реноме, что ей за счастье будет работать в «Комет» и продавать рекламу в метрополитене. Бросая затаившихся по кабинетам коллег в нервную дрожь, Кира заходилась в ответном вопле, что она лучше полезет в метро, чем проведет еще хоть один день «на вонючей спортивной базе в какой-то дыре на Среднем Поволжье».
Климову удалось кое-как погасить конфликт, почти силой утащив разбушевавшуюся подругу из офиса. Это была не первая и, скорее всего, не последняя стычка эмоционального Златопольского и амбициозной Громовой, и Вадик уже на опыте знал, что этим двоим просто нужно дать время остыть. Он привез ее на стадион намного раньше нужного времени, чтобы дать возможность побыть с ним вдвоем, прийти в себя и не поубивать с ходу всю команду, которой сегодня предстояло совершить очередной трудовой подвиг на благо российского футбола.
Вадим внимательно смотрел на девушку, оценивая дальнейшие перспективы ее настроения. Она, как обычно, бросалась из крайности в крайность, и выбранный на сегодня вектор был не самым позитивным. И следа не осталось от вчерашнего благодушия, мечтательной улыбки и кокетливой мини-юбки. Им на смену пришли до невозможности узкое кожаное платье чуть ниже колен, стянутые в высокий хвост волосы, острые шпильки, красная помада на губах и горящий воинственным огнем взгляд четко очерченных графичными стрелками глаз. Она была словно натянутая струна, резкая и раздраженная до предела, всем своим видом демонстрируя враждебность к окружающему миру. Сегодня в ней все было острым – и каблуки, и стрелки, и кончики волос, и внутренняя боль, которую они все призваны были спрятать.
Климов достаточно хорошо знал Киру, чтобы понимать, что злиться она в первую очередь на себя, но окружающим от этого было не легче. А ему тем более. Несмотря на его привилегированное положение, именно Вадиму предстояло вывести подругу из состояния агрессии, переключить внимание, отвлечь и помочь пережить очередной кризис этих странных, внезапно возобновившихся, отношений. В глобальном плане парень не видел никакого решения проблемы, кроме всеисцеляющего времени, которого ей в силу обстоятельств непреодолимой силы просто нужно было больше, чем остальным. И все, что он мог сделать – это помочь ей скоротать долгие дни и месяцы в пути.
Расположившись в кресле напротив, он заговорил тихо, осторожно подбирая слова и внимательно наблюдая за ее реакцией:
- Пока со стороны все это выглядит так, будто он просто хочет с тобой дружить. Но, я так понимаю, в твои планы эта дружба не входит…
- А ты бы хотел дружить с коброй? – ехидно прошипела Громова, слегка повышая голос.
- Аргумент, – кивнул Вадик, опуская глаза, – В любом случае, он появился не просто так. Что-то произошло либо в его жизни, либо в твоей, что у него возникла потребность видеть тебя.
- Он не может ничего обо мне знать, – пожала плечами девушка, – Я не поддерживаю отношений с нашими общими знакомыми, не публикую ничего личного в соцсетях. Ему просто неоткуда взять информацию.
- С каких пор Адскому Чудовищу нужна новостная лента, чтобы знать, что с тобой происходит? – лукаво прищуриваясь, задал риторический вопрос Климов, – Может он почувствовал, что ваша связь ослабевает…