— Осторожно, — предупредила Хоуп, — не провались, не хватает тебе только сломать ногу.
Дверь открыла хозяйка. Это была худощавая старуха в грязном сером фартуке. От нее пахло потом, помоями и старостью. Держась костлявой рукой за ручку двери, она холодно взглянула на Ноя и спросила Хоуп:
— Это ваш муж?
— Да, это мой муж, — ответила Хоуп.
— Гм, — промычала старуха и даже не ответила на вежливую улыбку Ноя. Пропустив их в дом, она продолжала смотреть им вслед, пока они поднимались по лестнице.
— Это похуже, чем осмотр, — прошептал Ной, следуя за Хоуп к двери их комнаты.
— Какой осмотр? — спросила Хоуп.
— Я расскажу тебе как-нибудь в другой раз.
Они вошли в маленькую комнату. В ней было одно-единственное окно с треснутым стеклом. Старые обои так выгорели, что рисунок, казалось, был нанесен прямо на стену. Выкрашенная в белый цвет железная кровать вся облупилась, а под сероватым покрывалом явственно вырисовывались бугры. Но Хоуп уже успела поставить на туалетный стол стакан с букетиком нарциссов, положила щетку для волос — символ семейной жизни и цивилизации — и поставила небольшую фотографию Ноя, снятого в дни их летнего отдыха. Он стоит в свитере среди цветов и смеется.
Они испытывали смущение и избегали смотреть друг на друга.
— Мне пришлось показать хозяйке свидетельство о браке, — нарушила молчание Хоуп.
— Что? — переспросил Ной.
— Наше свидетельство о браке. Она сказала, что ей приходится стараться изо всех сил, чтобы защитить свое респектабельное заведение от сотни тысяч пьяных солдат, шляющихся по городу.
Ной улыбнулся и удивленно покачал головой.
— Как ты догадалась взять с собой свидетельство?
Хоуп прикоснулась к цветам:
— Я ношу его с собой все время, все эти дни, в своей сумочке, чтобы оно напоминало мне…
Ной медленно прошел к двери и повернул торчавший в замочной скважине ключ. Старый замок противно заскрипел.
— Знаешь, — проговорил Ной, — я семь месяцев мечтал об этом. О том, чтобы запереть дверь.
Хоуп вдруг нагнулась и быстро выпрямилась. Ной увидел в ее руках небольшую коробку.
— Вот посмотри, что я привезла тебе.
Взяв коробку в руки, Ной вспомнил о десяти долларах, предназначенных для подарка, и о записке, которую он нашел на дне вещевого мешка, — оборванном клочке бумаги со злобной надписью «сволочь». Открыв коробку, он заставил себя забыть о пропавших десяти долларах, с этим можно подождать до понедельника.
В коробке было домашнее шоколадное печенье.
— Попробуй, — сказала Хоуп, — могу тебя обрадовать, что пекла его не я; я попросила маму испечь и прислать его мне.
Ной взял одно печенье: у него был настоящий домашний вкус. Он съел еще одно.
— Блестящая идея! — похвалил он.
— Сними ее, — вдруг с жаром проговорила Хоуп, — сними эту проклятую одежду!
На следующее утро они отправились завтракать поздно и после завтрака погуляли по улицам городка. Из церкви шли горожане, ведя за руку одетых в лучшее платье детей, чинно шагавших со скучающим видом мимо клумб с увядшими цветами. В лагере никогда не увидишь детей, и они придавали этому утру какую-то домашнюю прелесть.
По тротуару шел пьяный солдат, изо всех сил старавшийся прямо держаться на ногах. Он свирепо поглядывал на идущих из церкви людей, словно бросая вызов их благочестию и защищая свое право напиваться пьяным с утра по воскресеньям. Поравнявшись с Хоуп и Ноем, он с важным видом отдал честь и бросил на ходу:
— Тес, не говорите военной полиции.
— Вчера один парень в автобусе видел твою фотографию, — сказал Ной.
— Ну и какой отзыв? — Хоуп мягко коснулась пальцами его руки. — Положительный или отрицательный?
— Сад, сказал он, сад в майское утро!
Хоуп, довольная, засмеялась:
— Армия никогда не выиграет войну с такими солдатами, как этот.
— Он еще сказал: «Клянусь богом, я должен жениться прежде, чем меня убьют!»
Хоуп опять было улыбнулась, но вдруг нахмурилась, задумавшись над последними словами. Она ничего не сказала: ведь она могла прожить здесь только неделю, и не стоило терять время на разговоры о подобных вещах.
— Ты сможешь приходить каждый вечер? — спросила она.
Ной утвердительно кивнул головой:
— Даже если мне придется подкупить всех военных полицейских в этом районе, — сказал он. — В пятницу вечером, может быть, я не смогу прийти, но в остальные дни… — Он с сожалением посмотрел вокруг на грязный, запущенный город, весь окутанный пылью, сквозь которую пробивались лучи солнца, с десятью барами, освещавшими улицы ярким неоновым светом. — Жаль, что ты не можешь провести эту неделю в более приличном месте…
— Глупости, — возразила Хоуп, — мне очень нравится этот город, он напоминает мне Ривьеру.
— А ты была когда-нибудь на Ривьере?
— Нет.
Ной искоса посмотрел через железнодорожные пути туда, где изнемогал от зноя негритянский район, на уборные и некрашеные доски домов, стоящих вдоль разбитых дорог.
— Ты права, — согласился он, — мне он тоже напоминает Ривьеру.
— А ты был когда-нибудь на Ривьере?
— Нет.
Они рассмеялись и молча продолжали путь. Склонив голову к нему на плечо, Хоуп спросила:
— Сколько же? Как ты думаешь, сколько?
Ной знал, о чем она говорит, но все-таки переспросил:
— Что сколько?
— Сколько времени она продлится? Война…
Маленький негритенок сидел в пыли и с серьезным видом гладил петуха. Ной искоса посмотрел на него. Петух, казалось, дремал, загипнотизированный ласковыми движениями черных ручонок.
— Недолго, — ответил Ной, — совсем недолго. Все так говорят.
— Ведь ты не станешь лгать своей жене, не правда ли?
— Ни в коем случае, — сказал Ной. — У меня есть знакомый сержант в штабе полка, так он говорит, что, как думают в штабе, нашей дивизии вряд ли вообще придется воевать. Он говорит, что полковник страшно расстроен, потому что он надеялся получить Б.Г.
— Что такое Б.Г.?
— Бригадный генерал.
— Очень я глупая, что не знаю всего этого?
Ной рассмеялся:
— Чепуха! Я обожаю глупых женщин.
— Я очень рада, — сказала Хоуп, — так приятно это слышать. — Они, не сговариваясь, одновременно повернули обратно, как будто все их импульсы исходили из одного источника, и направились к меблированным комнатам.
— Надеюсь, что этот негодяй никогда не получит этого, — спустя некоторое время мечтательно проговорила Хоуп.
— Чего не получит? — в недоумении спросил Ной.
— Б.Г.
Некоторое время они шли молча.
— У меня замечательная идея, — сказала Хоуп.
— Какая?
— Давай вернемся к себе в комнату и запрем дверь. — Она улыбнулась ему, и они, ускорив шаг, направились к меблированным комнатам.
В дверь постучали, и из-за нее послышался голос хозяйки.
— Миссис Аккерман, миссис Аккерман, можно вас на минуточку?
Хоуп сердито взглянула на дверь и, пожав плечами, ответила:
— Я сейчас выйду.
Она повернулась к Ною.
— Оставайся здесь, я вернусь через минуту.
Поцеловав его в ухо, она открыла дверь и вышла. Ной лежал на спине и смотрел сквозь полузакрытые веки на грязный потолок. Его клонило ко сну. За окном подходил к концу навевавший дремоту теплый воскресный день, где-то далеко раздавались свистки паровозов и слышны были голоса томящихся от скуки солдат, напевающих знакомую песенку: «Веселиться и любить ты умеешь, любишь леденцами угощать. Ну, а деньги ты, дружок, имеешь? Это все, что я хочу узнать». Сквозь дремоту до Ноя дошло, что он слышал эту песню раньше. Он вспомнил Роджера, вспомнил, что его уже нет в живых, но тут мысли его оборвались, и он уснул.
Он проснулся от скрипа медленно открываемой двери. Чуть приоткрыв глаза, он увидел стоящую перед ним Хоуп и нежно улыбнулся.
— Ной, — сказала она, — тебе придется встать.
— Погоди, — ответил он, — еще рано. Иди ко мне.