— Очень любезно с вашей стороны, — сказала Хоуп, — что вы связались со мной. За все это время мне не давали возможности повидаться с Ноем, ему не разрешали писать письма и не доставляли моих писем ему. — Она говорила спокойным, твердым голосом, в котором не было и тени жалобы.
— В армии свои порядки, миссис Аккерман, — сказал Льюис, испытывая чувство стыда за всех окружавших его людей, за все мундиры, орудия, казармы. — Вы понимаете?
— Кажется, понимаю, — ответила Хоуп. — Ной здоров?
— Он чувствует себя неплохо, — дипломатично ответил Льюис.
— Мне разрешат повидаться с ним?
— Думаю, что да. Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. — Нахмурив брови, он посмотрел на секретаршу в военной форме, которая с нескрываемым интересом наблюдала за ними из-за своего стола. — Будьте любезны, капрал, — обращаясь к ней, добавил Льюис.
— Слушаюсь, сэр. — Секретарша неохотно поднялась и медленно вышла из комнаты. У нее были толстые ноги, и швы на чулках, как всегда, были не на месте. «Почему, — невольно подумал Льюис, — именно такие поступают на военную службу?» Но тут же спохватился, вспомнив, что думает не о том, о чем нужно, и нервно нахмурился, словно эта серьезная женщина с твердым взглядом, сидевшая перед ним, выпрямившись на жестком стуле, могла каким-то образом прочесть его мысли. Он понимал, что в своем ужасном положении она была бы шокирована и возмущена.
— Полагаю, — сказал Льюис, — что вы немного в курсе дела, хотя вы не видели своего мужа и не получали от него никаких известий.
— Да, — ответила Хоуп. — Его друг, рядовой Уайтэкр, который служил с ним во Флориде, проезжая через Нью-Йорк, зашел ко мне.
— Неприятная история, очень неприятная, — сказал Льюис и вдруг покраснел, заметив, что молодая женщина, явно иронически, чуть улыбнулась уголками рта в ответ на его сочувствие. — Так вот, — быстро заговорил он, — суть дела такова: ваш муж просит перевести его в другую часть… Согласно положению он может быть предан военному суду по обвинению в дезертирстве.
— Но он же не дезертировал, — возразила Хоуп, — он явился с повинной.
— По положению, — сказал Льюис, — он дезертировал, потому что в то время, когда он оставил свой пост, он не намеревался возвратиться.
— О, — воскликнула Хоуп, — положение предусматривает все случаи, не правда ли?
— Боюсь, что да, — ответил Льюис, испытывая неловкость под пристальным взглядом Хоуп. Было бы легче, если бы она заплакала. — Впрочем, — официальным тоном продолжал он, — мы понимаем, что имеются смягчающие вину обстоятельства…
— О боже, — сухо рассмеялась Хоуп, — смягчающие вину обстоятельства!
— …и принимая это во внимание, — настойчиво продолжал Льюис, — мы склонны не предавать его военному суду, а вернуть в строй.
Хоуп улыбнулась печальной, доброй улыбкой. «Какая обаятельная женщина, — подумал Льюис, — гораздо приятнее любой из моих манекенщиц…»
— Что ж, в таком случае, — сказала Хоуп, — все решается просто. Ной хочет вернуться в строй, и армия готова…
— Это не так просто. Генерал, командующий базой, откуда дезертировал ваш муж, настаивает, чтобы он был возвращен в ту роту, где проходил службу, а здешние власти не станут вмешиваться.
— А, — спокойно сказала Хоуп.
— А ваш муж отказывается возвращаться, он предпочитает в таком случае пойти под суд.
— Если он вернется туда, — мрачно проговорила Хоуп, — его убьют. Этого они добиваются?
— Ну, ну, — сказал Льюис, чувствуя, что, раз он носит мундир и две яркие капитанские полоски, он обязан в какой-то степени защищать армию. — Дело обстоит не так уж плохо, как вы думаете.
— Не так плохо? — с горечью спросила Хоуп. — Что же, капитан, по вашему мнению, было бы плохо?
— Извините, миссис Аккерман, — смиренно проговорил Льюис, — я понимаю ваши чувства, и знайте, что я стараюсь помочь…
— Конечно, — сказала Хоуп, порывисто коснувшись его руки, — простите меня.
— Если состоится суд, его наверняка посадят в тюрьму. — Льюис сделал паузу. — На длительный срок, на очень длительный срок. — Он не сказал, что написал по этому вопросу резкое письмо в управление генерального инспектора и положил его в стол, чтобы доработать следующим утром, а когда стал перечитывать, то подумал, что он ставит себя под страшный удар, что в армии есть хороший способ: отправлять беспокойных офицеров, которые считают нужным жаловаться на старших начальников, в такие неприятные места, как Ассам, Исландия или Новая Гвинея. Он не стал рассказывать Хоуп и того, что положил это письмо в карман и четыре раза в течение дня перечитывал его, а в пять часов разорвал в клочки, а потом, вечером, пошел и напился. — Двадцать лет, миссис Аккерман, — продолжал он, стараясь говорить как можно мягче, — двадцать пять лет. Военный суд обычно выносит суровый приговор…
— Теперь я знаю, зачем вы вызвали меня, — произнесла Хоуп безжизненным голосом. — Вы хотите, чтобы я убедила Ноя вернуться в свою роту.
Льюис проглотил слюну.
— Примерно так, миссис Аккерман.
Хоуп посмотрела в окно. Трое заключенных в синей рабочей форме грузили мусор на машину, а позади стояли два конвоира, вооруженные винтовками.
— Ваша гражданская специальность тоже психиатр, капитан? — неожиданно спросила она.
— Собственно говоря… гм… да, — растерянно ответил Льюис, не ожидавший такого вопроса.
Хоуп резко засмеялась.
— Вам не стыдно сегодня за себя? — спросила она.
— Попрошу вас, — сухо сказал Льюис, — у меня своя работа, и я выполняю ее так, как считаю нужным.
Хоуп тяжело поднялась, испытывая некоторую неловкость от своей беременности. Одежда была ей тесна и нелепо поднималась спереди. Льюису вдруг представилось, как Хоуп отчаянно пытается переделать свое платье, не имея возможности купить специальную одежду.
— Ладно, — сказала она, — я это сделаю.
— Ну вот и хорошо, — улыбнулся ей Льюис. «В конце концов, — подумал он про себя, — это лучший выход для всех, да и парень не слишком пострадает». И когда он поднял трубку, чтобы позвонить капитану Мейсону в управление начальника военной полиции и сказать ему, чтобы Аккермана подготовили к свиданию, он уже сам почти верил этому.
Он вызвал Мейсона через коммутатор и ждал ответа.
— Кстати, — обратился он к Хоуп, — ваш муж знает о… ребенке? — Из деликатности он старался не смотреть на нее.
— Нет, он ничего об этом не знает.
— Вы могли бы… гм… использовать это как довод, — сказал Льюис, держа около уха жужжащий телефон, — на тот случай, если он не захочет изменить своего решения. Ради ребенка… отец, опозоренный тюрьмой…
— Должно быть, замечательно быть психиатром, — сказала Хоуп. — Человек становится таким практичным.
Льюис почувствовал, что у него свело челюсти от смущения.
— Я не имел в виду ничего такого… — начал он.
— Прошу вас, капитан, придержите свой глупый язык за зубами.
«О боже, — сокрушался про себя Льюис, — армия делает людей идиотами. Я никогда не вел бы себя так скверно, если бы на мне было штатское платье».
— Капитан Мейсон, — послышался голос в трубке.
— Хэлло, Мейсон, — обрадовался Льюис, — у меня здесь миссис Аккерман. Не направите ли вы сейчас же рядового Аккермана в комнату для посетителей?
— В вашем распоряжении пять минут, — предупредил конвоир. Он встал в двери пустой комнаты с решеткой на окнах и двумя небольшими деревянными стульями посередине.
Самое главное — не заплакать. Какой он маленький! Все другое — потерявший форму разбитый нос, уродливо разорванное ухо, рассеченная бровь — выглядело ужасно, но труднее всего было примириться с тем, что он казался таким маленьким. Жесткая синяя рабочая форма была слишком велика ему, он терялся в ней и казался совсем крошечным. Сердце разрывалось, глядя на то, как его унизили. Все в нем выражало покорность, все, кроме глаз: и робкая походка, какой он вошел в комнату, и мягкая, неуверенная улыбка, какой он встретил ее, и смущенный, поспешный поцелуй на виду у конвоира, и тихий, кроткий голос, каким он сказал «здравствуй». Страшно было подумать о той длительной, жестокой обработке, которая сделала ее мужа таким покорным. Только глаза его горели диким и непокорным огнем.