Некоторые, покончив с завтраком, оттирали котелки песком, потом скатывали спальники и относили их к грузовикам. Часовые, стоявшие у пулеметов, спрыгнули на землю: пришел их черед завтракать. На две или три минуты пулеметы на грузовиках остались бесхозными. Вот, значит, чего ждал лейтенант, подумал Кристиан и быстро обернулся, чтобы посмотреть, готовы ли его люди. Они лежали все в тех же напряженных, неудобных позах.
Кристиан в который уж раз посмотрел на Гарденбурга. Если тот и заметил, что пулеметы англичан остались без присмотра, то никак этого не выказал. Та же улыбка, то же мурлыканье.
«А что в нем самое отвратительное, – думал Кристиан, – так это зубы. Большие, широкие, кривые, с зазорами между ними. Легко представить себе, сколько от этого вояки шума, когда он пьет. И как же он доволен собой! Аж раздулся от самодовольства, лежит тут, улыбаясь, пялится в бинокль, прекрасно сознавая, что мы все глаза проглядели, ожидая сигнала, который прекратит наконец эту томительную пытку. И ведь знает наверняка, как мы ненавидим его, как боимся, не можем понять, чего ему от нас надо».
Кристиан на мгновение закрыл глаза и открыл их, уже повернув голову к англичанам. Ему хотелось стереть застывшую перед его мысленным взором худую, ироничную физиономию лейтенанта Гарденбурга. В лагере тем временем к пулеметам поднялись новые часовые. Один из них, светловолосый, без фуражки, курил сигарету, повернувшись лицом к восходящему солнцу. Устроился он очень удобно, привалившись спиной к металлическому поручню, опоясывающему площадку под пулеметную турель. Сигарета свешивалась из уголка рта, руки лежали на рукоятках пулемета, нацеленного прямо на Кристиана.
«Ну все, – тяжело вздохнул Кристиан, – лейтенант упустил свой шанс. Но теперь-то чего он ждет? Зря я не навел о нем справки, была же такая возможность. Мог спросить у Гретхен. Что его гложет? К чему он стремится? Почему стал таким невыносимым? Как подобрать к нему ключик? Давай же, давай, – молчаливо взмолился он, когда два офицера-англичанина отошли чуть в сторону с саперными лопатками и туалетной бумагой в руках. – Пора ведь, подай сигнал…»
Гарденбург не шевельнулся.
Кристиан с трудом сглотнул, в горле совершенно пересохло. Он замерз, продрог до костей, его начал бить озноб, плечи затряслись мелкой дрожью, и он ничего не мог с этим поделать. Язык толстой котлетой раздулся во рту, на зубах скрипел песок. Кристиан посмотрел на свою руку, лежащую на казеннике автомата, попытался двинуть пальцами. Они шевельнулись, но медленно и с неохотой, словно контроль над ними перешел к кому-то еще. «Я же не смогу стрелять, – сверкнула безумная мысль. – Гарденбург подаст сигнал, я попытаюсь поднять автомат и не смогу». Глаза жгло, Кристиан моргал снова и снова, пока не выступили слезы и восемьдесят англичан внизу с их грузовиками и кострами не растворились в туманной пелене.
Это чересчур. Чересчур. Так долго лежать, наблюдая, как люди, которых ты собираешься убить, просыпаются, готовят завтрак, курят, а теперь вот идут справить большую нужду. Уже пятнадцать или двадцать человек, спустив штаны, расселись по песочку чуть в стороне от грузовиков… Таков солдатский закон в любой армии мира… Если не облегчиться в первые десять минут после завтрака, другой возможности за весь день может и не представиться… Отправляясь на войну под грохот барабанов и пение горнов, маршируя по чистеньким, ухоженным улицам с развевающимися знаменами, и представить себе невозможно, каково это – пролежать десять часов на холодном, колючем песке там, куда не забредали даже бедуины, а потом лицезреть, как двадцать англичан, спустив штаны, сидят над вырытыми ими гигиеническими ямками в пустыне Киренаики. Брандта бы сюда, чтобы сфотографировал это для «Франкфуртер цайтунг».
Рядом послышались странные хрюкающие звуки. Кристиан медленно повернул голову. Гарденбург смеялся.
Кристиан отвернулся, закрыл глаза. Все это должно когда-нибудь кончиться, думал он. Лейтенант отсмеется, англичане справят нужду, а потом уйдут в прошлое и Гарденбург, и Африка, и солнце, и ветер, и война…
За спиной Кристиана послышался шум. Он открыл глаза, а мгновение спустя услышал взрыв мины и понял, что Гарденбург подал-таки долгожданный сигнал. Мина угодила в того светловолосого парня, который курил у пулемета, и он исчез.
Грузовик загорелся. Мины одна за другой взрывались среди других грузовиков. Пулеметные расчеты заняли боевые позиции и залили свинцом лагерь англичан. Маленькие фигурки бросились врассыпную. Люди, которые сидели на корточках над импровизированными туалетами, вскакивали, подтягивали на бегу штаны, падали и поднимались, белые пятна ягодиц ярко выделялись на желтом песчаном фоне. Один англичанин побежал прямо на холм, за которым укрылись нападавшие, словно не понимал, откуда ведется огонь. Когда до вершины оставалось метров сто, он углядел пулеметы, на мгновение остолбенел, повернулся и, поддерживая штаны одной рукой, помчался в противоположную сторону. Кто-то из немцев небрежно, словно между делом, срезал его очередью.