Гарденбург засмеялся. Смех этот все усиливался по мере того, как наиболее комичные сцены всплывали в его памяти. Наконец он уже не мог идти. Согнувшись, уперев руки в колени, лейтенант хохотал до слез, а ветер разносил по пустыне раскаты его смеха.
Засмеялся и Кристиан, хотя поначалу такого желания у него не было. Но смех захватил и его, и вскоре он ржал как ненормальный, качаясь из стороны в сторону. Остальные, глядя на не в меру развеселившихся лейтенанта и сержанта, начали посмеиваться, но смех командиров оказался таким заразительным, что вскоре и пятеро солдат, сопровождавших Гарденбурга и Кристиана, и те солдаты, что остались на вершине холма у пулеметов, хохотали во все горло, и их смех летел над перепаханной минами землей, над телами убитых, над угасающими костерками, над разбросанными винтовками, над саперными лопатками, над горящими грузовиками и над мертвецом, что сидел у колеса с полуоторванной головой и торчащей из перекошенного рта вставной челюстью.
Глава 11
Поезд медленно катился мимо занесенных снегом долин и холмов Вермонта. Ной сидел в пальто у замерзшего окна и дрожал от холода, потому что отопление в вагоне не работало. Рождественское утро выдалось облачным, серым, и он безо всякого интереса смотрел на проплывающий мимо неприглядный пейзаж. Ему не удалось купить спальное место, Ной с трудом урвал билет на сидячее, и за долгую поездку у него затекло все тело. Вода в мужском туалете замерзла, и он не смог побриться. Потирая щеку, Ной прекрасно понимал, что выглядит отвратительно: грязная кожа, черная щетина, налитые кровью глаза, да еще – спасибо паровозу – черная копоть на воротнике. Ну и видок, думал он. Хорош жених, прибывший знакомиться с родными невесты.
С каждой милей уверенность Ноя в правильности принятого им решения таяла, как весенний снег. На одной станции, где они стояли пятнадцать минут, к перрону подошел поезд, следующий в Нью-Йорк. Ной с огромным трудом подавил желание перескочить в него и уехать обратно. Транспортные неудобства, холод, храп пассажиров, безликие холмы, выплывающие из мрака ночи, – все, ну буквально все убеждало Ноя, что ничего путного из этой затеи не выйдет.
Хоуп уехала первой, чтобы подготовить почву. За эти два дня, проведенные ею в Вермонте, Хоуп, должно быть, уже сказала отцу о своем намерении выйти замуж и что ее мужем будет еврей. «Да нет же, все будет хорошо, – думал Ной, заставляя себя настроиться на оптимистический лад. – Иначе Хоуп послала бы мне телеграмму. Раз она не остановила меня, позволила приехать, все будет хорошо, все должно быть…»
Поскольку армия выставила его за дверь, Ной принял решение так изменить свою жизнь, чтобы приносить стране как можно больше пользы. Три или четыре вечера в неделю он проводил в библиотеке, изучая учебники по судостроению. Корабли, вопили газеты и радио, корабли, больше кораблей. Что ж, если его не взяли воевать, он по крайней мере мог строить корабли. Раньше Ной в глаза не видел чертежи, имел очень смутное представление о сварке и клепке, эксперты в один голос утверждали, что для освоения и первого, и второго требуются долгие месяцы упорной учебы, однако Ной не желал прислушиваться к их мнению, с холодной яростью грыз гранит науки, зазубривал основные положения, запоминал схемы, которые потом снова и снова рисовал по памяти. Книги он брал и домой и впитывал знания, словно губка. Еще месяц, чувствовал Ной, и он сможет пойти на верфь, получить место на стапеле и честно отрабатывать жалованье, которое ему там положат.
И разумеется, с ним рядом всегда должна быть Хоуп. Конечно, он испытывал чувство вины из-за того, что думал о личном счастье в то время, когда друзья уходили на самую страшную из войн, но его воздержание не могло ускорить победу над Гитлером, да и император Японии не признал бы своего поражения только потому, что Ной остался бы в холостяках. К тому же Хоуп настаивала на свадьбе.
Но она очень любила отца. Тот истово верил в Бога, в жизни придерживался самых строгих моральных принципов, пресвитерианская община выбрала его своим старостой, и Хоуп не могла выйти замуж без его благословения. Господи, думал Ной, глядя на капрала морской пехоты, который спал с раскрытым ртом, закинув ноги на свободное сиденье, Господи, ну почему в мире все так сложно?