Опять же вопросы секса. Может, все дело в привычке, как утверждают многие специалисты, но привычка эта глубоко укоренившаяся. Пользуясь достаточно свободными нравами 30-х и 40-х годов, Майкл уже с семнадцати лет часто и регулярно спал с женщинами. Два или три раза случалось так, что по той или иной причине ему приходилось обходиться без женщины неделю или чуть дольше. В эти периоды он становился раздражительным, нервным, а его «молодец» постоянно напоминал о себе, поначалу мешая работать, а потом не давая думать ни о чем другом. В армии же, в этом мужском муравейнике, при строгом казарменном режиме с долгими марш-бросками и учениями в походных лагерях в дальних странах, едва ли найдутся женщины, которые по первому требованию будут ублажать рядового, ничем не отличающегося от сотен и тысяч других. Джин Танни, боксер-тяжеловес, экс-чемпион мира, призывал солдат принять обет воздержания, поскольку врачи пришли к единодушному заключению, что здоровью это не вредит. Интересно, что сказал бы Фрейд, услышав слова победителя Демпси? Майкл улыбнулся. Пока он еще мог улыбаться, но знал, что через месяц-другой, когда он будет лежать без сна на узкой койке в казарме, содрогающейся от храпа, ему уже будет не до смеха.
О милейшая и достойнейшая Демократия, за тебя, конечно же, можно умереть, но это далеко не самая большая жертва, которую приходится возлагать на твой алтарь.
Две ступеньки привели его к двери маленького французского ресторанчика. Через окно он уже увидел Пегги, сидевшую у стойки бара.
Ресторан был набит битком, и они остались у стойки рядом с подвыпившим рыжеволосым матросом. Как обычно, встречаясь с Пегги на людях, Майкл первые две-три минуты молча смотрел на нее, любуясь ее спокойным и целеустремленным лицом с широким лбом и миндалевидными глазами, ее простенькой, но очень ей идущей прической, восхищаясь изяществом ее одежды. Все лучшее, чем мог похвастаться Нью-Йорк, слилось для Майкла в этой высокой, стройной, рассчитывающей только на себя молодой женщине… И теперь его мысли о городе были связаны с улицами, по которым они гуляли, домами, в которые входили, спектаклями, которые вместе смотрели, галереями, которые посещали, барами, в которых сидели долгими зимними вечерами, когда от мороза потрескивали стекла, а от первого глотка перехватывало дыхание. Глядя на Пегги, на ее раскрасневшиеся от быстрой ходьбы щеки, сверкающие от радости встречи с ним глаза, умелые руки, протянувшиеся, чтобы коснуться его рукава, Майкл просто не мог поверить, что эти целеустремленность и радость когда-нибудь увянут и, вернувшись, если такое счастливое событие произойдет, он вдруг обнаружит, что она уже совсем не та, какой была…
Майкл смотрел на девушку и чувствовал, что все грустные, ненужные мысли, преследовавшие его с того самого момента, как на завещание легла печать нотариуса, рассеиваются, словно утренний туман. Он степенно улыбнулся Пегги и уселся на соседний высокий стул.
– Что вы делаете во второй половине дня?
– Жду.
– Ждете чего?
– Жду, чтобы меня кто-нибудь снял.
– Тогда ваше ожидание подошло к концу. Вас сняли. Два «Старомодных», – последнее относилось к бармену. Майкл вновь повернулся к Пегги. – Одному моему знакомому ну совершенно нечего делать до половины седьмого утра.
– А что я скажу на работе?
– Скажете, – очень серьезно ответствовал Майкл, – что вы участвуете в мероприятии, организованном Движением в поддержку армии.
– Ой, не знаю. Мой босс – противник войны.
– Скажите ему, что армия тоже против войны.
– Может, лучше ничего ему не говорить? – предложила Пегги.
– Я позвоню ему сам и скажу, что в последний раз вас видели за пятым стаканом «Старомодного» где-то в районе площади Вашингтона.
– Он не пьет.
– Ваш босс – очень опасный инопланетянин.
Они тихонько чокнулись. Тут Майкл заметил, что рыжеволосый матрос, привалившись к нему, таращится на Пегги.