«С 1931 года я каждую ночь спал с женой. Уж не знаю, как мне удастся заснуть без нее».
«Послушайте, презервативы здесь просто раздают».
«Вы знаете, что Библию в бумажной обложке можно купить за четвертак?»
«Господи, уже закрывают».
По заплеванным ступенькам армейского магазина Майкл спустился на теплую землю Нью-Джерси, под спокойное, усыпанное звездами летнее небо. Отяжелевший от выпитого пива, одетый в зеленую рабочую форму из грубой ткани, от которой шел запах подсобки галантерейной лавки. Новенькие, тяжеленные, тупоносые армейские ботинки уже натерли ему пятку. Он шагал между палатками, мимо двух солдат, марширующих в полной выкладке взад-вперед, расплачиваясь за трентонское пиво, мимо картежников, которые начали играть еще вчера и остановить их могли только смерть или капитуляция Японии, мимо одиноких фигур, стоящих у растяжек, уставившись в ночное небо, мимо мужчин, увязывающих в узлы гражданскую одежду, чтобы отдать ее в Красный Крест, мимо рядовых и рядовых первого класса, которые и верховодили в роте, пользуясь предоставленными им исключительными привилегиями. Вот и теперь они начальственно покрикивали: «Свет выключается через десять минут! Солдаты, свет выключается через десять минут!»
Майкл вошел в свою палатку, освещенную лампочкой в сорок ватт, неторопливо разделся и залез под грубое одеяло в нижнем белье – взять на войну пижаму он постеснялся.
Мужчина из Элмайра, койка которого стояла рядом с выключателем, погасил свет. Ветеринар по профессии, он жил в этой палатке уже три недели, потому что армия подыскивала место, где бы он мог врачевать мулов, но много ли мулов числилось на армейском балансе в современной войне? Будучи старожилом, ветеран взял на себя обязанность гасить свет.
Мужчина, лежавший на койке справа от Майкла, уже храпел. Это был сицилиец, притворявшийся, что умеет читать и писать, он собирался прокантоваться в лагере девяносто дней, необходимых для получения американского гражданства, а уж потом предоставить армии решать, что делать с человеком, понимающим по-английски лишь несколько десятков слов.
О мужчинах на других койках Майкл ничего не знал. Они лежали в темноте, вслушиваясь в храп сицилийца. Из динамиков громкой связи прозвучал приказ тушить огни. Приказ этот разнесся над многими и многими квадратными акрами территории, уставленной палатками, обитатели которых более не были штатскими и, еще не став военными, уже смирились с мыслью о том, что им, возможно, придется умереть.
«Вот я и в армии, – подумал Майкл, вдыхая запах натянутого до подбородка одеяла. – Наконец-то. Мне следовало давным-давно записаться добровольцем, но я не записался. Я мог уклониться от призыва, но не уклонился. Я здесь, в этой палатке, под этим грубым одеялом, потому что я всегда знал: я тут буду. Эта палатка, это одеяло, эти храпуны ждали меня тридцать три года, и теперь они встретились со мной, а я – с ними. Лафа закончилась. Пришло время расплаты. За мои убеждения, за привольную жизнь, за вкусную еду и мягкие постели, за доступных женщин и легкие деньги. Расплата за тридцать три года праздника, который обернулся буднями в это самое утро, когда сержант рыкнул: “Эй, ты, подними окурок!”»
Заснул Майкл без всякого труда, несмотря на выкрики, свист и пьяный плач, доносящиеся со всех сторон. Спал он крепко, без сновидений.
Глава 16
Генерал, прибывший с инспекцией, так и лучился уверенностью, поэтому все сразу поняли – назревает что-то важное. Если уж итальянский генерал, сопровождаемый десятком откормленных, отутюженных, начищенных офицеров с биноклями и защитными очками, излучает уверенность – жди серьезных событий. Генерал вел себя с солдатами запанибрата, разговаривал с ними, гоготал, хлопал их по плечу, даже ущипнул за щеку восемнадцатилетнего паренька, прибывшего на пополнение в отделение Гиммлера. Сие означало, что многим жить осталось совсем недолго.
На это указывало и многое другое. Гиммлер, двумя днями раньше побывавший в штабе дивизии, услышал по радио, что в Каире англичане жгут штабные документы. У англичан, похоже, документов этих было невпроворот. Они жгли их в июле, потом в августе, уже наступил октябрь, а они все не могли их дожечь.
Гиммлер также слышал, как комментатор излагал общий стратегический замысел: выйти к Александрии и Иерусалиму, чтобы затем в Индии соединиться с передовыми отрядами японской армии. Конечно, для людей, несколько месяцев просидевших на одном месте под палящим солнцем, замысел этот казался очень уж грандиозным, но, с другой стороны, было в нем что-то обнадеживающее. По крайней мере было ясно, что генерал приехал не просто так.