Ночь выдалась тихая. Лишь изредка где-то вспыхивала перестрелка, взлетала ракета. По бледному небу плыла луна, мерцали звезды, растворяясь на горизонте в темных просторах пустыни.
Кристиан стоял один, небрежно положив ствол автомата на сгиб локтя, и вглядывался в сумрак, в котором затаился враг. Ни звука со стороны англичан, ни звука вокруг, хотя Кристиан знал, что его окружают тысячи людей.
Ночь имела свои преимущества. Во-первых, появлялась свобода передвижения. Не приходилось опасаться, что какой-нибудь англичанин поймает тебя в бинокль и после некоторого раздумья отдаст приказ выпустить по тебе снаряд-другой. Во-вторых, ослабевало зловоние, этот неизбежный спутник войны в пустыне. Воды хватало только на питье, поэтому никто не мылся. Люди потели целыми днями, неделями не меняли одежду, которая твердела от соли и скоро уже колом стояла на спине. А кожа покрывалась сыпью, чесалась, горела огнем. Но больше всего страдал нос. Человек может терпеть общество себе подобных только в том случае, когда выделения организма смываются каждый день. Конечно, к собственному запаху привыкаешь, иначе только один выход – самоубийство, но если рядом с тобой другие, идущая от них вонь буквально валит с ног.
И лишь ночь несла с собой хоть какую-то радость, потому что, по большому счету, ничего радостного с тех пор, как он прибыл в Африку, Кристиан не испытывал. Да, конечно, они побеждали, и он дошел от Бардии до этой безымянной точки пустыни, откуда до Александрии оставалось лишь сто с небольшим километров. Но почему-то эти победы ничего не давали солдатам, находящимся на передовой. Безусловно, они имели большое значение для одетых с иголочки штабных офицеров, которые отмечали взятие городов плотными обедами с вином и пивом. Солдаты же оплачивали эти победы своими жизнями, а если смерть и обходила их стороной, они все равно оставались в мелких, отрытых в песке окопах, где от соседей нестерпимо воняло независимо от того, одерживала армия победу или терпела поражение.
Из всего африканского периода Кристиан с удовольствием вспоминал лишь две недели, когда его, заболевшего малярией, отправили в Кирену. Там были зелень, прохлада и Средиземное море, в котором Кристиану удалось поплавать.
Когда Гиммлер рассказал о том, что он слышал по радио насчет стратегического плана немецкого генерального штаба пройти через Александрию и Каир, чтобы соединиться с японцами в Индии, Кнулен, недавно прибывший с пополнением и в какой-то мере заменивший Гиммлера в роли ротного шута, отреагировал следующей тирадой: «Если кто хочет соединяться с японцами, попутного ветра. Лично я, если никто не возражает, остановлюсь в Александрии и соединюсь с какой-нибудь итальянской задницей. Я слышал, их там бери не хочу».
Кристиан улыбнулся в темноте, вспоминая грубые шутки Кнулена. По другую сторону минных полей, решил он, шутят скорее всего реже.
Потом небо на сотню километров озарилось вспышкой, за которой последовал гром. Кристиан упал на песок, и тут же вокруг начали рваться снаряды.
Он открыл глаза. Вокруг по-прежнему царила ночь, но Кристиан знал, что он куда-то едет. И не один: вонь выдавала присутствие других солдат. Пахло немытыми парижскими писсуарами, гнойными ранами, грязными лохмотьями нищих детей. Кристиан вспомнил разрывы снарядов и вновь закрыл глаза.
Ехал он в кузове грузовика, сомнений в этом быть не могло. И где-то продолжался бой, невдалеке слышался грохот артиллерийских выстрелов. Наверное, произошло что-то ужасное, потому что рядом с Кристианом в темноте кто-то плакал и сквозь всхлипывания бубнил: «Меня зовут Рихард Кнулен, меня зовут Рихард Кнулен», – снова и снова, раз за разом, словно стараясь доказать себе, что с головой у него полный порядок, он точно знает, кто он такой и что делает.
В темноте Кристиан сумел-таки различить вонючий брезент, который колыхался и подрагивал над его головой. Кристиану казалось, что руки и ноги у него переломаны, а уши размазаны по черепу. Лежа на дощатом полу, он всерьез задумался о том, что в самом скором времени за ним придет смерть.
– Меня зовут Рихард Кнулен, – доносилось из темноты, – и я живу в доме номер три по улице Карла Людвига. Меня зовут Рихард Кнулен, и я живу…
– Заткнись, – встрял в этот монолог Кристиан, и ему разом полегчало. Он даже попытался сесть, но явно переоценил свои силы и опять улегся на пол, наблюдая, как под закрытыми веками вспыхивают и гаснут звезды.
Плач смолк, раздался другой голос: