– Мы вскорости соединимся с японцами. И я знаю где. – Тут раздался дикий смех, который оборвался так же резко, как и начался. – В Риме! На балконе Бенито в Риме. Надо обязательно сказать об этом тому комментатору! – Тут Кристиан узнал голос Гиммлера и вспомнил большую часть того, что произошло с ними за последние десять дней.
В первую ночь артиллерия англичан потрудилась на славу, но все хорошо окопались, так что убиты были только Майер и Хейсс. Потом в небо полетели осветительные ракеты, зажглись прожектора, добавили света и горящий танк, и маленькие бензиновые факелы. Ими томми пытались маркировать проходы в минном поле для танков и пехоты. Вдалеке то появлялись, то исчезали маленькие темные фигурки. Потом заговорила немецкая артиллерия. Только один английский танк сумел прорваться через минное поле. И все немецкие орудия в радиусе тысячи метров открыли по нему огонь. Минуту спустя открылся люк и из него попытался выбраться объятый пламенем человек.
После артналета атака на контролируемый ими участок продолжалась два часа. Трижды англичане пытались занять их позиции, но в итоге на песке остались семь танков, обгоревших, с перебитыми гусеницами и агрессивно нацеленными на противника орудиями, вокруг которых обрели вечный покой десятки, если не сотни пехотинцев. Рота радовалась победе: их потери составили всего пять человек. А Гарденбург широко улыбался, отправляясь утром, которое казалось особенно спокойным в сравнении с бурной ночью, в штаб батальона, чтобы доложить о результатах ночного боя.
Но в полдень на них вновь обрушились артиллерийские снаряды, а по ту сторону минного поля появилась чуть ли не рота танков, неуверенно прокладывающих дорогу в вихре песка и пыли. На этот раз танки преодолели линию обороны, но пехоту удалось отсечь, и оставшиеся танки направились назад, время от времени поворачивая башни, чтобы огрызнуться огнем. Но прежде чем немцы успели перевести дух, за дело снова взялась английская артиллерия. На этот раз снаряды накрыли санитаров, оказывающих помощь раненым. Они кричали и умирали, но никто не мог вылезти из окопов, чтобы помочь им. Наверное, именно тогда Кнулен начал плакать, а Кристиану – сейчас он вспомнил это – подумалось: «А ведь они взялись за нас всерьез».
А потом его начало трясти. Обхватив себя руками, он изо всех сил прижался к стенке окопа. Когда Кристиан выглянул из него, то увидел, как ему показалось, тысячи томми, которые бежали к нему и взрывались на минах, а среди них вычерчивали невообразимые траектории маленькие, похожие на жуков самоходки, пулеметы которых трещали без устали. Ему вдруг захотелось встать и сказать: «Вы допускаете серьезную ошибку. У меня приступ малярии, и я уверен, что за убийство больного человека вам потом будет стыдно».
День за днем, ночь за ночью продолжались атаки англичан, а лихорадка то уходила, то возвращалась вновь. Иной раз Кристиан стучал зубами от холода в жаркий полдень, а время от времени думал, кипя от злобы: «Мне никто не говорил, что англичане могут оказаться такими настырными, меня не предупреждали, что они полезут на нас именно в тот момент, когда моя малярия опять даст о себе знать».
А потом англичане угомонились, и он подумал: «Мы все еще здесь. И чего они лезли сюда? Совсем, наверное, одурели». Кристиан заснул, опустившись на колени и привалившись к стене окопа. А секунду спустя его тряс за плечо Гарденбург.
– Ты еще жив, черт бы тебя побрал? – спросил он, всматриваясь в лицо Кристиана.
Тот попытался что-то ответить, но зубы выбивали дробь, а глаза не желали открываться. Поэтому он лишь нежно улыбнулся Гарденбургу, а тот схватил его за шиворот и вытащил из окопа, словно мешок с картошкой. Голова Кристиана болталась, как у китайского болванчика, он словно кивал трупам, лежащим по обеим сторонам окопа. Кристиан удивился, обнаружив, что на дворе уже ночь, а в нескольких шагах стоит грузовик с работающим мотором, и громко произнес: «Ну-ка, тихо». Рядом с ним кто-то плакал и бормотал: «Меня зовут Рихард Кнулен». И много позже, уже в грузовике, на дощатом полу, под вонючим брезентом, подскакивая на каждом ухабе, он без конца повторял: «Меня зовут Рихард Кнулен, я живу в доме номер три по улице Карла Людвига». Когда же Кристиан окончательно проснулся и понял, что в данный момент смерть ему не грозит, до него наконец дошло, что они отступают, а у него по-прежнему приступ малярии. «Хотелось бы мне сейчас увидеть генерала, – подумал Кристиан. – Любопытно, поубавилось у него уверенности или нет».
Грузовик остановился, у заднего борта возник Гарденбург.
– Выходите! Все выходите!