– Кто знает? – Он наклонился, взглянул на приборный щиток мотоцикла. – Километров на сто бензина хватит. Сможешь удержаться на заднем сиденье?
Кристиан наморщил лоб, пытаясь сообразить, о чем, собственно, речь. Наконец ему это удалось.
– Да, господин лейтенант.
Кристиан вновь повернулся, чтобы посмотреть на зарывающиеся в песок фигурки людей, которым предстояло умереть на этом склоне. На мгновение у него мелькнула мысль сказать Гарденбургу: «Нет, господин лейтенант, я останусь здесь». Но какой толк от такого героизма?
Война, конечно же, имеет свою систему ценностей, и Кристиан понимал, что поступок Гарденбурга – не трусость, не стремление спасти свою шкуру. Да, сейчас он хотел остаться в живых, но лишь для того, чтобы на другой день заставить врага заплатить куда более высокую цену за его жизнь. Эта жалкая горстка людей не могла оказать серьезного сопротивления противнику. Наверное, они задержат продвижение английской роты на час, но не более того. Если он и Гарденбург здесь останутся, их усилий не хватит даже на то, чтобы продлить сопротивление еще на десять минут. Такой вот получался расклад. Возможно, в следующий раз умирать на склоне холма оставят его, а кто-то другой будет трястись на заднем сиденье мотоцикла в надежде на спасение.
– Останься здесь, – приказал Гарденбург. – Сядь и отдохни. Я должен спуститься к ним и сказать, что мы едем за взводом минометчиков, которые поддержат огнем нашу оборонительную позицию.
– Слушаюсь, господин лейтенант, – ответил Кристиан, и у него тут же подогнулись колени.
Он увидел, что Гарденбург спускается к окопчику, который рыл Гиммлер, а потом завалился набок и заснул еще до того, как его голова коснулась земли.
Кто-то грубо тряхнул его за плечо.
Кристиан раскрыл глаза и посмотрел на лейтенанта. Он знал, что не сможет сесть, не сможет встать, не сможет пройти два шага до мотоцикла. Ему хотелось сказать: «Оставьте меня в покое», – и вновь провалиться в сон. Но Гарденбург схватил его за грудки и потянул вверх. Каким-то образом Кристиану удалось встать на ноги. Шаг, другой, сапоги хрустели по песку, и это напоминало ему хруст накрахмаленного белья под утюгом матери. Кристиан помог Гарденбургу сдвинуть мотоцикл с места. Лейтенант легко перекинул ногу через седло и начал пинать педаль стартера. В моторе что-то трещало, но заводиться он не желал.
Кристиан наблюдал, как Гарденбург в тусклом лунном свете яростно терзает несчастную педаль. Он понял, что они не одни, лишь когда человек подошел к ним практически вплотную. Это был Кнулен, тот самый, что плакал в кузове грузовика. А теперь он нарушил приказ, прекратил рыть окоп и следом за лейтенантом поднялся на гребень холма. Кнулен ничего не говорил. Он просто стоял и смотрел, как лейтенант вновь и вновь пинает педаль.
Гарденбург заметил его, медленно, глубоко вдохнул, слез с мотоцикла и повернулся к солдату.
– Кнулен, возвращайся на пост.
– Слушаюсь, господин лейтенант, – ответил Кнулен, но не сдвинулся с места.
Гарденбург подошел к нему и сильно ударил кулаком по носу. Полилась кровь. Кнулен хлюпнул носом, но остался на месте. Руки его висели как плети, словно он уже и забыл, для чего они предназначены. Винтовку и саперную лопатку он оставил на склоне, там, где рыл окоп. Гарденбург отступил на шаг и с любопытством, без злобы воззрился на Кнулена, словно столкнулся с проблемой, которая хоть и не слишком сложна, но требует времени для своего разрешения. Вновь подступив к солдату, он дважды ударил его. Кнулен медленно опустился на колени. Его глаза ни на секунду не отрывались от лица Гарденбурга.
– Встать! – приказал лейтенант.
Так же медленно Кнулен поднялся. Он по-прежнему молчал, а его руки безвольно болтались вдоль туловища.
Кристиан с недоумением смотрел на него. Почему ты не остался внизу, думал он, ненавидя этого мешковатого, уродливого солдата, который, словно живой укор, стоял на залитом лунным светом гребне холма. Почему ты не хочешь умирать?
– А теперь марш вниз! – рявкнул Гарденбург.
Но Кнулен продолжал молча стоять, будто слова потеряли для него всякий смысл. Лишь изредка он всасывал льющуюся из носа кровь. Этот неприятный звук был на удивление громким. Внезапно Кристиану вспомнилась картина какого-то художника, которую он видел в Париже: три изможденные, темные, молчаливые фигуры на пустынном холме под заходящей луной, земля и небо тоже темные, холодные, подсвеченные таинственным звездным сиянием.
– Хорошо, – кивнул Гарденбург. – Пойдешь со мной.
Он взялся за руль и покатил мотоцикл вниз, по склону, находящемуся по другую сторону холма. Кристиан в последний раз взглянул на тридцать шесть фигур, ритмично царапавших лопатами лицо пустыни, а затем по оставленной грузовиком колее последовал за Гарденбургом и Кнуленом.
Кнулен, волоча ноги, тупо шагал за мотоциклом.
В полном молчании они прошли метров пятьдесят. Неожиданно Гарденбург остановился.
– Подержи, – приказал он Кристиану.
Тот взялся за руль, привалил мотоцикл к ноге. Кнулен покорно смотрел на лейтенанта. Гарденбург откашлялся, словно собрался произнести речь, потом подошел к Кнулену, многозначительно посмотрел на него и дважды жестко и сильно ударил солдата в переносицу. На этот раз Кнулен плюхнулся на задницу, он по-прежнему молчал и не отрывал взгляда от лейтенанта. Глаза его тут же начали заплывать. Гарденбург задумчиво посмотрел на него, достал пистолет и передернул затвор. Кнулен не шевельнулся, не изменилось и выражение его окровавленного лица.
Гарденбург выстрелил. Кнулен начал медленно подниматься, помогая себе руками.
– Мой дорогой лейтенант, – будничным тоном произнес он и рухнул лицом в песок.
Гарденбург убрал пистолет.
– Порядок, – заявил он, вернулся к мотоциклу и, перекинув ногу через седло, пнул педаль стартера. На этот раз мотор завелся сразу. – Садись, – приказал лейтенант Кристиану.
Кристиан осторожно забрался на заднее сиденье. Мотоцикл под ним яростно вибрировал.
– Держись крепче! – крикнул Гарденбург, перекрывая рев мотора. – Обхвати меня руками!
Кристиан подчинился. Ну и дела, думал он, обнимаешь офицера, словно девушка, в воскресный день отправившаяся на гулянку с мотоциклистом. Вблизи от Гарденбурга воняло ужасно, и Кристиан испугался, что его сейчас вырвет.
Лейтенант включил передачу, дал газ, и мотоцикл, ревя мотором, понесся вниз. Зачем же столько шума, подумал Кристиан. Такие дела надо обделывать по-тихому, негоже так вот откровенно показывать тридцати семи солдатам, что их оставляют здесь умирать; в то время как они с Гарденбургом будут жить, кости этих солдат сгниют тут, на холме, ибо на спасение этим людям рассчитывать не приходится.
Теперь их тридцать шесть, поправил себя Кристиан, вспомнив маленькие окопчики, которые должны были противостоять английским танкам и броневикам. Три дюжины. Три дюжины солдат, думал он, сидя на подпрыгивающем на каждой кочке мотоцикле, крепко держась за талию лейтенанта и моля Бога о том, чтобы не вернулась малярия, не начал бить озноб. Три дюжины солдат, во сколько раз это больше одной дюжины…
На равнине Гарденбург прибавил газу. Они буквально летели над плоской, как стол, пустыней в последних лучах скатывающейся за горизонт луны, поглядывая на всполохи, подсвечивающие небо и справа, и слева. От быстрой езды ветер так и свистел в ушах. У Кристиана сдуло пилотку, но его это нисколько не огорчило, ведь ветер уносил с собой и исходивший от лейтенанта запах.