Капитан посадил к ним механика-танкиста, оставшегося без танка, и пилота «мессершмитта», которого сбили над городом. Он также посоветовал им как можно быстрее добраться до Эс-Саллума, полагая, что там порядка значительно больше, все-таки глубокий тыл.
Механик-танкист, крепкий светловолосый крестьянский парень, уверенно держал руль. Чем-то он напомнил Кристиану ефрейтора Крауса с пятнами вишневого сока в уголках губ, который давным-давно погиб под Парижем. У пилота, совсем молодого, но уже лысого, с посеревшим, осунувшимся лицом, постоянно дергалась щека, а рот перекашивался на сторону.
– Еще утром, сегодня утром ничего этого не было. А теперь тик становится все хуже и хуже. Небось смотреть противно?
– Да нет, – пожал плечами Кристиан. – Практически незаметно.
– Меня сбил американец. – В голосе пилота слышалось изумление. – Представляете? Первый американец, которого я увидел. – Он покачал головой, словно удача американца являлась главным и самым чувствительным поражением немецкого оружия за всю африканскую кампанию. – Я даже не знал, что они воюют против нас. Можете себе такое представить?
Светловолосый крестьянин оказался отличным водителем. Их автомобиль то шел в колонне, то обгонял ползущие грузовики и довольно быстро продвигался по разбитой бомбами дороге, протянувшейся по побережью Средиземного моря, которое раскинуло свои голубые, сверкающие воды, мирные и спокойные, до Греции, Италии, Европы.
Беда подстерегла их на следующий день.
Они все еще ехали в штабном автомобиле и даже умудрились запастись горючим, слив бензин из бака разбитого грузовика. Колонна, в которой они оказались, то двигалась, то замирала на узкой, извилистой, разбитой дороге, которая выползала из Эс-Саллума и поднималась к Киренаикскому нагорью. Далеко внизу белели остатки стен, живописно разбросанные по берегам бухты, которая своей формой напоминала замочную скважину. Ярко-зеленая вода с приближением к обожженной земле меняла цвет на голубой. На дне покоились останки кораблей, словно свидетельства давно уже отгремевших войн. Легкая зыбь чуть размывала их контуры.
Тик у пилота все усиливался, и теперь он постоянно пытался поймать свое отражение в зеркале заднего обзора, чтобы уловить момент начала подергивания и как-то изучить его. У пилота ничего не получалось, он злился, а прошлой ночью, засыпая, орал благим матом. Гарденбурга он уже порядком утомил.
Внизу, в городе, появились хотя бы первые признаки восстановления порядка. Вокруг Эс-Саллума стояли зенитки, два батальона пехоты окапывались на восточной окраине, генерал ходил вдоль берега и, размахивая руками, отдавал приказы.
Из растянувшейся на километры колонны выводилась бронетехника, которая сосредоточивалась в резервной зоне, за позициями пехоты. С того места высоко в горах, где они сейчас находились, было видно, как внизу маленькие человечки заливают в баки горючее, пополняют боезапас.
Гарденбург стоял на заднем сиденье, пристально оглядывая панораму бухты. В то утро ему даже удалось побриться, хотя у него сильно поднялась температура. Губы потрескались, покрылись нарывами, старую повязку Гарденбург сменил на чистую, но он уже опять выглядел как солдат.
– Вот здесь мы их остановим, – объявил он. – Дальше они не пройдут.
И тут же, словно отвечая на его слова, с моря налетели самолеты. Шли они на небольшой высоте, и низкий гул их моторов заглушил рокот ползущих в гору танков. Самолеты летели в четком строю, клином, словно на воздушном параде. Казалось, скорость у них совсем маленькая и сбить их можно чуть ли не рукой, но почему-то никто по ним не стрелял. А потом Кристиан увидел падающие по крутым дугам бомбы. Они начали взрываться на горном склоне. Шедший впереди и выше грузовик снесло с дороги, и он, переворачиваясь в воздухе, рухнул в стометровую пропасть. Из кузова вылетел сапог, словно кто-то в последний момент решил спасти самое ценное, что у него было.
Бомба взорвалась совсем близко. Кристиан почувствовал, как его поднимает в воздух, и подумал: «Это несправедливо, после того, что мы вынесли, это несправедливо». Он знал, что его ранило, хотя и не ощущал боли, знал, что вот-вот лишится чувств, и его это вполне устраивало, даже хотелось нырнуть, расслабившись, в этот бешено крутящийся, многоцветный и безболезненный омут. Он потерял сознание.
Прошло какое-то время, и Кристиан открыл глаза. Что-то придавливало его к земле. Он попытался высвободиться, но ничего из этого не вышло. Пахло сгоревшим порохом, обугленным камнем, горящими резиной, кожей, краской. Потом он увидел китель, повязку и понял, что это лейтенант Гарденбург. Лейтенант ровным, спокойным голосом раз за разом произносил одну и ту же фразу: «Доставьте меня к врачу». Опознать Гарденбурга Кристиан мог только по голосу, нашивкам и повязке, потому что под ней пузырилась красно-белая масса, а спокойный голос доносился откуда-то из глубины, прорываясь сквозь красные пузыри и белые полоски, которые, похоже, и не давали распасться тому, что осталось от лица лейтенанта Гарденбурга. Борясь с застилавшим сознание туманом, Кристиан попытался вспомнить, где же он видел что-то похожее. Но кладовые памяти никак не желали открываться, и он чувствовал, что вот-вот снова провалится в небытие. Однако Кристиан вспомнил: лицо лейтенанта напоминало грубо очищенный гранат, испещренный прожилками, темно-красный сок которого сочился из вспоротых бездушным ножом спелых шариков на ослепительно белую фарфоровую тарелку. А потом Кристиана пронзила боль, и очень долго он не мог думать ни о чем другом.