Глава 17
– Они заверяют меня, – бинты, из-под которых доносился голос, чуть глушили его, – что через два года у меня будет новое лицо. Я не питаю никаких иллюзий. Конечно, в киноактеры с таким лицом меня не возьмут, но я уверен, что оно будет вполне пристойным.
Кристиану уже доводилось видеть «пристойные» лица, над которыми поработали хирурги, штопая изуродованные черепа. Уверенности Гарденбурга он не разделял, но спорить не стал.
– Разумеется, господин лейтенант.
– И очень велика вероятность того, что уже через месяц я буду видеть правым глазом. Даже если врачам не удастся сделать большего, это будет победа.
– Разумеется, господин лейтенант, – отозвался Кристиан.
Он сидел между двух кроватей в затемненной комнате виллы на прекрасном острове Капри в Неаполитанском заливе. И залив, и остров, и вилла купались в лучах зимнего солнца. Правая нога Кристиана, забинтованная, негнущаяся, едва касалась пяткой мраморного пола, костыли он прислонил к стене.
Вторую кровать занимал человек-ожог. Он сгорел вместе со своим танком, на нем буквально не осталось живого места. Забинтованный с ног до головы, танкист лежал неподвижно, наполняя прохладную палату с высоким потолком характерным сладковатым запахом гниющей на костях плоти, с которым не мог сравниться даже запах мертвечины. Гарденбург, однако, зловония не чувствовал, поскольку напрочь лишился самого органа обоняния. А какая-то расчетливая медицинская сестра учла это удачное обстоятельство и поместила их в одной палате, потому что госпиталь, занявший просторную виллу преуспевающего лионского промышленника, владельца фабрики шелковых тканей, испытывал недостаток площадей: поток интересных, с точки зрения хирургов, пациентов, прибывающих с африканского фронта, не иссякал.
Кристиан лежал в более крупном солдатском госпитале, который находился у подножия холма, но неделю назад ему выдали костыли, и он вновь почувствовал себя свободным человеком.
– Мне очень приятно, Дистль, что ты пришел навестить меня, – продолжал Гарденбург. – У людей есть дурная привычка относиться к раненым, как к маленьким детям или к слабоумным.
– Мне очень хотелось повидаться с вами и лично поблагодарить за все то, что вы для меня сделали. Когда я узнал, что вы на острове, я…
– Ерунда! – Удивительно, но голос Гарденбурга остался таким же резким, отрывистым, не терпящим возражений, хотя фасад, за которым находился «динамик», снесло до основания. – Благодарность тут совершенно неуместна. Уверяю тебя, руководствовался я отнюдь не чувствами.
– Конечно, господин лейтенант.
– На мотоцикле было лишь два места. Только двое могли спастись, чтобы и дальше служить Рейху. Если бы в роте нашелся человек, который мог бы принести больше пользы, чем ты, гарантирую, что ты остался бы с остальными.
– Понимаю, господин лейтенант. – Кристиан смотрел на гладкую, белую, аккуратно наложенную повязку, полностью скрывающую то кровавое месиво, которое предстало перед его глазами на горной дороге за Эс-Саллумом, когда вдали затихал гул английских самолетов.
Вошла медсестра, женщина лет сорока, с полным, по-матерински добрым лицом.
– Достаточно, – заявила она скучающе-деловым, далеко не материнским тоном. – На сегодня хватит.
Медсестра осталась стоять у двери, дабы убедиться, что посетитель покинул ее пациента. Кристиан медленно поднялся, взял костыли. Каждый его шаг сопровождался гулким стуком дерева по мрамору.
– Я по крайней мере смогу ходить на своих двоих, – подал голос Гарденбург.