– Да, господин лейтенант, – согласился с ним Кристиан. – Если позволите, я еще раз навещу вас.
– Если хочешь, приходи, – ответил голос из-под повязки.
– Сюда, сержант, – указала медсестра.
Кристиан неуверенно заковылял к двери, он еще не научился в должной мере пользоваться костылями. Каким сладким показался ему воздух в коридоре, куда не долетал запах от человека-ожога!
– Ее не смутит перемена в моей внешности. – Белая стена из бинтов чуть глушила голос. Лейтенант говорил о своей жене. – Я написал ей письмо, сообщил, что получил ранение в лицо, а она ответила, что гордится мной и шрамы от ран только украшают мужчину.
Полностью лишиться лица и получить шрам от раны – две большие разницы, подумал Кристиан, но оставил свои мысли при себе. Он опять сидел между кроватями, вытянув ногу и приставив костыли к стене.
Теперь он приходил к лейтенанту практически каждый день. Лейтенант часами говорил сквозь белые бинты, Кристиан слушал, лишь изредка прерывая монологи Гарденбурга коротким «Да, господин лейтенант» или «Нет, господин лейтенант». От человека-ожога воняло по-прежнему, но Кристиан вскоре убедился, что после первых мгновений, когда перехватывает дыхание, к этому запаху привыкаешь, а потом и вовсе перестаешь его замечать. Оторванный от мира слепотой, Гарденбург говорил спокойно и размеренно, час за часом разматывая нить своей жизни, словно теперь, не по своей воле оказавшись не у дел, проводил полную инвентаризацию этой жизни, оценивал поступки, анализировал прошлые триумфы и ошибки, строил планы на будущее. На Кристиана речи лейтенанта действовали как наркотик, они завораживали его, и вскоре он проводил по полдня в этой дурно пахнущей комнате, следуя по извилистым дорожкам жизни другого человека, с которым – Кристиан это чувствовал – все теснее связывала его судьба. Госпитальная палата стала и лекционным залом, и исповедальней, здесь перед Кристианом открывались его собственные ошибки, здесь обретали более четкие формы, выкристаллизовывались его смутные надежды и чаяния. Война превратилась в призрак, который бродил по другим континентам, в фантасмагорический парад теней, в приглушенные раскаты далекой грозы, а все реальное, правдивое, настоящее сосредоточилось в этой комнате, из окон которой открывался прекрасный вид на голубую бухту. В комнате, где неподвижно лежали два забинтованных смердящих тела.
– После войны мне без Гретхен не обойтись, – говорил Гарденбург. – Гретхен – это имя моей жены.
– Да, господин лейтенант, – отозвался Кристиан. – Я знаю.
– Откуда? Ах да, ты же отвозил ей посылку.
– Да, господин лейтенант.
– Гретхен красивая, не так ли?
– Да, господин лейтенант.
– Это очень важно. Ты и представить себе не можешь, скольким офицерам загубили карьеру неприглядные жены. Гретхен к тому же очень способная. И умеет расположить к себе людей…
– Да, господин лейтенант.
– Ты говорил с ней?
– Минут десять. Она спрашивала о вас.
– Она очень меня любит.
– Да, господин лейтенант.
– Я намереваюсь встретиться с ней через восемнадцать месяцев. К тому времени лицо у меня подживет. Незачем пугать ее. Гретхен мне очень нужна. В любой компании она чувствует себя как рыба в воде, свободно, непринужденно общается с людьми, всегда знает, что сказать…
– Да, господин лейтенант.
– По правде говоря, я не любил ее, когда женился. Меня гораздо больше влекло к другой женщине. Старше по возрасту, разведенной, с двумя детьми. Очень влекло. Я чуть не женился на ней, но это погубило бы меня. Ее отец работал на сталеплавильном заводе. Она уже тогда начала полнеть, а через десять лет раздулась бы, как воздушный шар. Мне пришлось напомнить себе, что через десять лет ко мне в гости будут приходить министры и генералы, так что моей жене придется выполнять роль хозяйки дома. В той женщине чувствовалась некая вульгарность, а уж о детях лучше не вспоминать. Однако даже теперь, когда я думаю о ней, меня охватывает истома. Тебе знакомо это чувство?
– Да, господин лейтенант, – ответил Кристиан.
– Но я загубил бы себя, – донеслось из-под бинтов. – Женщина – это настоящая ловушка. Тут мужчина должен проявлять особую осторожность. Презираю мужчин, которые жертвуют собой ради женщины. Это самый отвратительный способ потакания собственным слабостям. Будь моя воля, я бы сжег все романы, все до единого, вместе с «Капиталом» и стихотворениями Гейне.
В другой раз, в ненастный день, когда окно затянуло серой пеленой зимнего дождя, Гарденбург говорил: