– Лечение закончено, – вынес вердикт полковник, и санитар пометил карту Кристиана двумя условными значками. – Все отлично. Внешний вид не слишком хорош, но ты сможешь отмахать пятьдесят километров и ничего не почувствуешь. Что?
– Я ничего не сказал, господин полковник.
– Годен к строевой. – Полковник уставился на Кристиана, словно тот посмел возразить ему. – Что?
– Так точно, господин полковник.
Полковник нетерпеливо похлопал его по ноге.
– Опусти брючину, сержант. – Он наблюдал, как Кристиан встает, опускает брючину. – Кем ты был до войны?
– Лыжным инструктором, господин полковник.
– Что? – Полковник глянул на Кристиана так, словно тот смертельно оскорбил его. – Кем?
– Учил людей кататься на горных лыжах, господин полковник.
– Ага, – кивнул врач. – С таким коленом на лыжах уже не покатаешься. Да и незачем. Это детская забава. – Он отвернулся и принялся тщательно мыть руки, словно очень уж сильно запачкался, прикоснувшись к бледной коже Кристиана. – Иногда будешь прихрамывать. Что тут такого? Отчего человеку не похромать? – Врач рассмеялся, обнажив желтые вставные зубы. – Иначе как узнают, что ты воевал?
Когда Кристиан выходил из кабинета, врач все еще тер руки в большой эмалированной раковине, сильно пахнущей карболкой.
– Будь так любезен, принеси мне штык, – попросил Гарденбург. Кристиан сидел у его кровати, глядя на свою вытянутую вперед ногу, которая по-прежнему не сгибалась. На другой кровати лежал человек-ожог, запеленутый в белоснежный кокон, благоухающий запахом гниющей плоти. Перед этим Кристиан сказал лейтенанту, что завтра отбывает на фронт. Гарденбург ничего не ответил. Лежащая на подушке забинтованная голова лейтенанта более всего напоминала куриное яйцо. Несколько секунд Кристиан дожидался ответа, а потом решил, что Гарденбург не расслышал его слов.
– Господин лейтенант, я сказал, что завтра уезжаю на фронт.
– Я тебя слышал, – ответил Гарденбург. – Будь так любезен, принеси мне штык.
– Что вы сказали, господин лейтенант? – Кристиан решил, что лейтенант произнес совсем другое слово, но из-за повязки оно прозвучало как «штык».
– Я же сказал, мне нужен штык. Принеси его завтра.
– Я отбываю в два часа дня.
– Так принеси его утром.
Кристиан смотрел на перекрывающие друг друга полоски бинта, но, разумеется, не увидел в них ничего такого, что могло бы подсказать ему, чем обусловлена столь необычная просьба. Как обычно, он ничего не смог почерпнуть и из интонаций глуховатого голоса Гарденбурга.
– У меня нет штыка, господин лейтенант.
– Так стащи его вечером. Это несложно. Ты сможешь стащить штык, не так ли?
– Смогу.
– Чехол мне не нужен. Только штык.
– Господин лейтенант, я вам очень благодарен за все, что вы для меня сделали, я всегда готов вам услужить, но… если вы решили… – Он замялся. – Если вы решили покончить с собой, я не смогу заставить себя…
– Да не собираюсь я покончить с собой, – ответил ему все тот же приглушенный, ровный голос. – Ну и дурак же ты. Ты слушал меня почти два месяца. Разве я похож на человека, который собрался покончить с собой?
– Нет, господин лейтенант, но…
– Штык нужен мне для него.
Кристиан выпрямился на маленьком деревянном стуле с низкой спинкой.
– Для кого, господин лейтенант?
– Для него, для него. – В голосе Гарденбурга послышались нотки раздражения. – Для человека на другой кровати.
Кристиан медленно повернулся к белоснежному кокону. Человек-ожог лежал тихо, молча, не шевелясь, как и два последних месяца. Кристиан вновь посмотрел на Гарденбурга.
– Не понял, господин лейтенант.
– Он попросил меня убить его. Все очень просто. Рук у него не осталось. Практически ничего не осталось. И он хочет умереть. Три недели назад он сказал об этом врачу, так этот идиот запретил ему подобные разговоры.
– Я не знал, что он может говорить, – изумился Кристиан и опять повернулся к человеку-ожогу, словно это открытие могло что-то изменить в его облике.
– Может, может, – заверил его Гарденбург. – По ночам мы ведем долгие разговоры. Он говорит ночью.
«Что же за беседы ведут здесь человек без рук и всего остального и человек без лица?» – подумал Кристиан. Должно быть, от них стынет теплый итальянский воздух. По его телу пробежала дрожь. Человек-ожог лежал неподвижно. «А ведь он слышит нас, – подумал Кристиан. – Слышит и понимает каждое наше слово».