– Он часовой мастер, из Нюрнберга. Специализировался на спортивных часах. У него трое детей, и он решил, что хочет умереть. Тебя не затруднит принести штык?
– Даже если я его принесу, – Кристиану очень уж не хотелось становиться соучастником самоубийства человека-ожога, лишенного глаз, голоса, пальцев, лица, – какой от этого будет прок? Он же не сможет им воспользоваться.
– Воспользуюсь им я. Надеюсь, это понятно?
– Каким образом?
– Встану с кровати, подойду к нему и воткну штык в грудь. Так ты его принесешь?
– Я не знал, что вы можете ходить… – Изумление Кристиана нарастало. Медсестра сказала ему, что Гарденбург сможет сделать первый шаг месяца через три.
Медленно, плавно лейтенант сбросил с груди одеяло. Кристиан вытаращился на него, словно увидел мертвеца, поднимающегося из могилы. А Гарденбург тем временем перебросил ноги через край кровати и встал. Из-под мешковатой, покрытой пятнами байковой пижамы торчали бледные босые ступни.
– Где вторая кровать? – спросил Гарденбург. – Покажи мне, где вторая кровать.
Кристиан взял его за руку и повел через узкую полоску мраморного пола. Наконец колени лейтенанта коснулись матраса.
– Дошел, – констатировал Гарденбург.
– Почему? Почему вы никому не сказали, что можете ходить? – Кристиану казалось, что он задает вопросы призракам, пролетающим мимо окна в кошмарном сне.
Стоя у кровати человека-ожога в желтой байковой пижаме и чуть покачиваясь, Гарденбург хохотнул сквозь свое марлевое забрало.
– Не должен человек посвящать начальство во все свои секреты. – Он наклонился над белым коконом, начал ощупывать его. Потом рука лейтенанта остановилась на груди человека-ожога.
– Здесь, – раздался голос из-под толщи бинтов. Голос был хриплый, лишенный всего человеческого. Словно умирающая птица, или пантера, захлебывающаяся в собственной крови, или обезьяна, насаженная порывом ветра на острый конец обломившейся ветви, в последний миг обрели дар речи, чтобы произнести одно-единственное слово: «Здесь».
Рука Гарденбурга, бледная, отдающая в желтизну, костлявая, прямо-таки не рука, а ее рентгеновский снимок, замерла на белом коконе.
– Где она? – сипло спросил лейтенант. – Где моя рука, Дистль?
– На его груди, – прошептал Кристиан, не сводя глаз с растопыренных пальцев цвета слоновой кости.
– На его сердце, – уточнил лейтенант. – Как раз над его сердцем. Мы практикуемся уже две недели, каждую ночь. – Он повернулся, с уверенностью слепого самостоятельно дошел до своей кровати и лег, подтянув одеяло до шлема-повязки, начинающейся от его плеч. – А теперь неси штык. За себя не волнуйся. После твоего отъезда я буду прятать его два дня, так что никто не сможет обвинить тебя в убийстве. Я сделаю это ночью, когда сюда никто не заходит. И он будет молчать. – Гарденбург хохотнул. – Часовщик у нас молчун.
– Хорошо, господин лейтенант. – Кристиан поднялся. – Я принесу штык.
На следующее утро он принес большой нож. Кристиан украл его в столовой, пока владелец ножа увлеченно горланил «Лили Марлен», распивая пиво с двумя солдатами из интендантской службы. Под кителем Кристиан пронес нож в мраморную виллу лионского фабриканта и сунул под матрас в указанное Гарденбургом место. Попрощавшись с лейтенантом, он обернулся у самой двери, в последний раз посмотрел на две безлицые, неподвижные фигуры, лежащие на параллельно поставленных кроватях в веселенькой, залитой солнечным светом комнате, из большущих окон которой открывался прекрасный вид на Неаполитанский залив.
Хромая по выстланному мрамором коридору, где каждый шаг сапог отдавался грубым, плебейским шумом, Кристиан чувствовал себя выпускником университета, который покидает стены альма-матер, выучив наизусть практически все учебники и впитав в себя все знания.
Глава 18
– Смирна-а! – тревожно, с надрывом крикнули у двери, и Ной, вытянувшись, замер у своей койки.
Вошел капитан Колклу в сопровождении главного сержанта и сержанта Рикетта, чтобы провести субботний осмотр. Он неспешно шагал по тщательно выдраенному центральному проходу казармы между двумя застывшими рядами чисто выбритых, одетых в отглаженную форму солдат. Тяжелый взгляд падал то на стрижку, то на начищенные ботинки. Лица его не интересовали. Казалось, он инспектирует не солдат своей роты, а позиции противника. Яркое флоридское солнце светило сквозь незашторенные окна. Капитан остановился перед новобранцем, рядовым Уайтэкром.