Он услышал за спиной шаги, перекрывающие недовольный гул голосов, но не повернулся, держа мотылька в руке, ощущая пальцами покрытые пыльцой сломанные крылышки, уставившись на далекий сосновый лесок, который рос на другом конце лагеря.
– Ну что, еврейчик? – раздался за спиной голос Рикетта. – Наконец-то ты своего добился.
Ной по-прежнему смотрел в окно. Трое солдат спешили к воротам, спешили с пропусками в карманах, спешили к ждущим автобусам, барам в городе, услужливым девушкам, навстречу тридцатичасовой разлуке с армией, до утра понедельника.
– Кру-гом! – скомандовал Рикетт.
Гул голосов смолк, и Ной знал, что все сейчас смотрят на него. Медленно Ной повернулся лицом к Рикетту, высокому, крепко сбитому мужчине со светло-зелеными глазами и узкими, без кровинки губами. Передние зубы ему выбили в давно забытой драке, отчего у него всегда неприятно кривился рот, а на техасский выговор иной раз накладывалось пришепетывание.
– Значит, так, солдат! – Рикетт положил руки на верхние койки и угрожающе наклонился вперед. – Теперь я возьму тебя, кайк, под личную опеку. Парни! – Не спуская с Ноя сурового взгляда, он возвысил голос, дабы его услышали все. – Парни, я вам обещаю, что этот маленький кайк в последний раз портит вам субботний вечер. Богом клянусь, такого больше не повторится. Это не вонючая синагога в Ист-Сайде, кайк, это казарма армии Соединенных Штатов Америки, и она должна быть безупречно чистой. Тут все должно сверкать, как и положено в доме белого человека, кайк. В доме белого человека!
Ной в изумлении таращился на высокого, почти безгубого мужчину, нависшего над ним меж двух коек. Сержанта лишь неделю назад прислали в их роту, и раньше он не обращал на Ноя никакого внимания. За два месяца службы в армии Ною ни разу не напомнили о его национальности. Ной обвел взглядом остальных солдат, но все промолчали, осуждающе глядя на него.
– Один из вас займется уборкой прямо сейчас. Кайк, надевай рабочую робу и раздобудь ведро. Вымоешь все окна в этой гребаной казарме, и вымоешь их, как белый христианин, который каждое воскресенье ходит в церковь. И чтоб я остался доволен. Робу надевай немедленно, кайк, и за работу! И если эти окна, когда я приду их принимать, не будут блестеть, как живот проститутки на Рождество, клянусь Богом, ты об этом пожалеешь.
Рикетт лениво развернулся и неспешно вышел из казармы. Ной шагнул к своей тумбочке, начал развязывать галстук. Переодеваясь в рабочую робу, он чувствовал, как вся казарма враждебно наблюдает за ним – ведь он наказал всех, такое не забывается и не прощается.
Только новичок, Уайтэкр, не смотрел на Ноя, он старательно заправлял койку, разоренную Рикеттом по приказу капитана Колклу.
Перед тем как начало смеркаться, в казарму зашел Рикетт и проверил окна.
– Хорошо, кайк. На этот раз я тобой доволен. Я принимаю окна. Но помни, я буду приглядывать за тобой. И заявляю тебе прямо сейчас: меня тошнит от всяких ниггеров, евреев, мексиканцев или китайцев, так что в этой роте тебе придется туго. С этого момента твое дело – поджать хвост и не вякать. А для начала сожги эти книги, как и велел капитан. Хочу сказать тебе, что капитана ты тоже достал, и если он опять увидит книги, тебе придется туго. Пшел вон, кайк, надоело мне смотреть на твою мерзкую образину.
Ной медленно поднялся по ступеням, ведущим к двери казармы, и переступил порог, оставив за спиной сгущающиеся сумерки. Кто-то уже спал, в центральном проходе на двух сдвинутых тумбочках играли в покер. У двери на Ноя пахнуло спиртным. Райкер, его койка стояла ближе других, спал с пьяной ухмылкой на лице.
Донелли, который лежал на койке в трусах и майке, приоткрыл один глаз.
– Аккерман, мне плевать на то, что вы убили Христа, но я никогда не прощу тебе невымытое окно. – И глаз закрылся.
Губы Ноя разошлись в улыбке. Это же шутка, подумал он, грубая, но шутка. А если они воспринимают случившееся с юмором, значит, не все так плохо. Но мужчина на соседней койке, долговязый, тощий фермер из Южной Каролины, который сидел, обхватив голову руками, вдруг добавил очень серьезно:
– Вы втянули нас в эту войну. Так почему же ты не можешь вести себя по-человечески?
И тогда Ной понял, что шуткой здесь и не пахнет.
Он прошел к своей койке, не поднимая глаз, избегая смотреть на солдат, но чувствуя, что они смотрят на него. Даже картежники прервали игру, когда он проходил мимо них. Даже Уайтэкр, новичок, вроде бы приличный парень, который тоже пострадал в этот день от десницы начальства, сидел на заправленной койке и хмуро смотрел на него.