За спиной Ноя уже было пять боев, которые оставили на нем немало отметин. Одно ухо совершенно расплющилось, такое частенько случается с боксерами-профессионалами, правую бровь рассекал широкий шрам, отчего на лице Ноя словно застыло вопросительное выражение. Да и вообще Майкл не мог смотреть без боли на это изуродованное лицо.
Восьмой поединок опять привел Ноя на ту же койку. Удар пришелся в горло, мышцы временно парализовало, была повреждена гортань. Первые два дня врач сомневался, сможет ли Ной говорить.
– Солдат. – Доктор стоял у кровати Ноя, на его лице читалось удивление. Он закончил обычный институт, успел поработать в больнице, а в армию попал недавно и с такой ситуацией столкнулся впервые. – Я не знаю, какую ты преследуешь цель, но, думаю, она того не стоит. Должен предупредить тебя, что в одиночку и голыми руками победить армию Соединенных Штатов Америки невозможно… – Он наклонился и озабоченно всмотрелся в Ноя. – Можешь ты что-нибудь сказать?
Губы Ноя долго, но беззвучно шевелились. Наконец с них сорвался неразборчивый хрип. Врач наклонился ниже.
– Что-что?
– Раздавай свои пилюли, док, – донеслось до него, – а меня оставь в покое.
Врач покраснел. Человек он был хороший, но ему присвоили звание капитана и он не мог допустить, чтобы рядовой разговаривал с ним подобным образом.
– Я рад, что к тебе вернулся дар речи, – сухо сказал он, развернулся и вышел из палаты.
Навестил Ноя и Файн, другой еврей из его роты. Он постоял рядом с кроватью Ноя, повертел фуражку в больших руках.
– Послушай, дружище, я не хотел вмешиваться, но пора и честь знать. Ты все делаешь не так. Нельзя же махать кулаками всякий раз, когда тебя называют еврейским ублюдком…
– Почему нельзя? – Лицо Ноя перекосила гримаса боли.
– Потому что это бесполезно. Во-первых, ты не такой уж здоровяк. Во-вторых, будь ты ростом с дом и имей такую правую руку, которой мог бы позавидовать сам Джо Луис, пользы от этого не было бы. Есть категория людей, которые автоматически называют еврея ублюдком, и ни ты, ни я, ни любой другой еврей – мы не сможем их от этого отучить. А благодаря тебе все начинают думать, что евреи – психи. Послушай, в нашей роте не такие уж плохие ребята, во всяком случае, большинство. На их слова можно не обращать внимания, они зачастую не понимают, что говорят. На самом-то деле они лучше. Они начали жалеть тебя, но теперь, после всех этих чертовых боев, они думают, что евреи – дикие звери. Теперь они как-то странно посматривают и на меня…
– Хорошо, – прохрипел Ной. – Я рад.
– Послушай, – с ангельским терпением продолжал Файн. – Я старше тебя и по натуре человек мирный. Я буду убивать немцев, если меня об этом попросят, но я хочу жить в мире с теми, кто служит со мной в одной армии. Для еврея благо – оглохнуть на одно ухо. Когда эти мерзавцы начинают рассуждать о евреях, достаточно повернуться к ним ухом, которое ничего не слышит… Не трогай их – и скорее всего они не тронут тебя. Послушай, война когда-нибудь закончится, и тогда ты сам будешь подбирать себе компанию. А сейчас государство требует, чтобы ты жил под одной крышей с этими паршивыми куклуксклановцами. И ничего с этим не поделаешь. Послушай, сынок, если бы все евреи были такими, как ты, их бы уничтожили две тысячи лет назад…
– Хорошо, – прохрипел Ной.
– Ну что тут скажешь? – Файн в отчаянии махнул рукой. – Может, они правы и ты действительно рехнулся. Послушай, я вешу двести фунтов и могу одной рукой положить любого в нашей роте. Но ты ни разу не видел, чтобы я дрался, не так ли? Я не дрался с тех пор, как надел форму. Я человек практичный!
Ной вздохнул:
– Пациент устал, Файн. У него нет сил слушать советы практичного человека.
Файн мрачно смотрел на него, стараясь найти хоть какой-то выход.
– Я вот все пытаюсь ответить на вопрос: а чего ты, собственно, добиваешься? Чего ты хочешь?
Ной усмехнулся, пересиливая боль.
– Я хочу, чтобы не трогали всех евреев, а не только тех, кто весит двести фунтов.
– Ничего у тебя не выйдет, – покачал головой Файн. – Да ладно, дело твое. Хочешь драться – дерись. По правде говоря, этих недоумков с Юга, которые впервые надели ботинки в армии, я понимаю лучше, чем тебя. – Он решительно надел фуражку. – Люди маленького росточка – это какая-то особая порода. Никак не возьму в толк, чего они добиваются.
И Файн вышел, каждой мышцей широченных плеч, мощной шеей, пулеобразной головой, всем своим видом показывая, что он полностью разочаровался в лежащем на больничной койке, крепко избитом парне, с которым по прихоти судьбы и по решению призывной комиссии пересекся его жизненный путь.