Капитан Льюис взглянул на часы. Он договорился о встрече в городе и не хотел опаздывать. Капитан сунул письмо в карман шинели, чтобы дочитать на пароме.
– Если кто-нибудь спросит, где я, скажи, что ушел в госпиталь, – попросил он секретаршу.
– Слушаюсь, сэр, – без тени улыбки ответила девушка.
Капитан взял с вешалки фуражку и вышел.
День выдался солнечным, но ветреным; по другую сторону гавани, укоренившись в зеленой воде, высился Нью-Йорк, не подвластный ни штормам, ни ураганам. Всякий раз, глядя на огромный, сверкающий мирный город, капитан Льюис испытывал ставший уже привычным укол совести. Во время войны солдату полагалось находиться совсем в другом месте. Но, направляясь к пристани, он не один раз отдал честь, отвечая на приветствия новобранцев, а потому, поднимаясь на верхнюю палубу парома, отведенную для офицеров и их семей, уже почувствовал себя настоящим военным. Капитан Льюис не бегал от опасности и часто страдал от чувства вины, которую и не думал отрицать. Он, безусловно, проявил бы храбрость и принес немалую пользу, если бы армия отправила его туда, где гремели взрывы и гибли люди. Но очень уж хорошо он устроился в Нью-Йорке. Жил в приличном отеле, причем за счет военной скидки номер обходился ему очень дешево. Жена и дети остались в Канзас-Сити. Капитан Льюис спал с двумя молодыми женщинами, которые работали манекенщицами и что-то делали для Красного Креста. Красотой и опытом с ними не могла сравниться ни одна из его прежних женщин. Время от времени он просыпался в мрачном настроении и говорил себе, что надо прекратить тратить время попусту, пора уже просить о переводе на фронт или хотя бы принять какие-то меры для того, чтобы внести живую струю в работу на Острове. Но, побурчав дня два, почистив стол от лишних бумаг, пожаловавшись на жизнь полковнику Брюсу, капитан вновь обретал спокойствие, и все возвращалось на круги своя. Легкая жизнь, как известно, затягивает, словно трясина.
«Я много думал о причинах своего поведения, – читал Льюис в офицерской секции парома, покачивающегося у пристани на привязных канатах, – и полагаю, что теперь могу честно и однозначно сказать, чем были обусловлены мои поступки. Главная и основная причина в том, что я еврей. Большинство солдат в моей роте – выходцы с Юга, многие из них не получили никакого образования. Их изначальная враждебность по отношению ко мне стала вроде бы исчезать, поскольку я ни в чем им не уступал и за это они не могли не уважать меня. Но появление нового сержанта, назначенного к нам командиром взвода, раздуло те угольки злобы, что еще тлели в их сердцах. Однако, как я уже упоминал выше, я поступил бы точно так же, если бы и не был евреем, хотя именно последнее взорвало ситуацию и сделало невозможным мое дальнейшее пребывание среди этих людей».
Капитан Льюис вздохнул и оторвался от письма. Паром уже медленно плыл к Манхэттену. Город лежал перед ним, чистенький, будничный, располагающий к себе, и не хотелось думать о парне, который бродил по этим улицам с тяжким грузом своих невзгод на плечах, готовясь к тому, чтобы пойти в читальный зал библиотеки и излить душу в письме, адресованном начальнику военной полиции. Одному Богу известно, какие выводы сделали там на основании этого документа.
«Я твердо верю, что должен сражаться за свою страну, – следовало далее. – Я так не думал, покидая лагерь, но теперь осознал, что тогда допустил ошибку. Причина в том, что я не мог адекватно оценить общую ситуацию, слишком занятый собственными проблемами и обуреваемый чувством горечи, которое охватило меня после того, что произошло в последний вечер моего пребывания в лагере. Враждебность роты по отношению ко мне вылилась в серию кулачных боев. Десять самых здоровенных солдат роты предложили мне помериться с ними силой. И я чувствовал, что должен принять вызов.
В девяти поединках они взяли верх, но я дрался честно и не просил о пощаде. А вот в последнем бою мне удалось одолеть своего соперника. Он несколько раз сшибал меня с ног, но в конце концов я уложил его на землю. Моя победа увенчала долгие недели борьбы. Солдаты роты, которые наблюдали за всеми боями, всегда оставляли меня одного, уходя вместе с победителем, шумно поздравляя его. После моей победы, когда я смотрел на них, надеясь – наверное, по глупости – увидеть хоть искорку восхищения или вынужденного уважения ко мне за то, что я сделал, они все как один развернулись и ушли. Вот этого я перенести не мог. Получилось, что все мои страдания, все жертвы, на которые я пошел, чтобы в роте со мной считались, ни к чему не привели. Я напрасно старался.