Он с пьяной гордостью оглядел слушателей и продолжил:
– Мы затопим их в океане и тут же закажем новые. Далее, – продолжал он со всей серьезностью, – самая деликатная проблема – люди. Перепроизводство товаров, скажете вы, не такая уж беда. А вот перепроизводство человеческих существ… Тут мы ступаем на тонкий лед. Сейчас каждый месяц мы избавляемся от ста тысяч человек, двухсот тысяч – точных цифр, естественно, вам не назовет никто. В мирное время убийство такого же количества людей вызовет определенные возражения, даже если только такой ценой удастся удержать экономику в рабочем состоянии. С протестом выступят некоторые общественные организации, скажет свое веское слово церковь, так что тут я предвижу немалые затруднения. Вот я и говорю – давайте проявим гуманизм, давайте не будем забывать о том, что у нас цивилизованное общество Не надо их убивать. Достаточно просто оставить их в армии. Выплачивать им жалованье, повышать их в звании, награждать генералов, выдавать пособия их женам, но держать этих людей подальше от Америки. Посылать их из страны в страну, целыми соединениями, с четкими инструкциями. Пусть проповедуют идеи доброй воли, несут с собой процветание, щедро тратят американскую валюту, оплодотворяют качественным демократическим семенем Нового Света одиноких иностранных женщин и, что очень важно, своей энергией и целеустремленностью показывают пример местным мужчинам. Тем самым будет обеспечено главное – эти люди не будут конкурировать за рабочие места с теми, кто остался в Америке. Но время от времени часть солдат надо демобилизовывать и возвращать домой. Там они смогут вернуться к прежней жизни с женами, тещами и штатскими работодателями. Они быстро сообразят, какую сотворили глупость, и потребуют, чтобы их вернули в армию. Но назад мы возьмем только самых лучших. И в итоге получим десять или двенадцать миллионов наших отборных представителей, которые и будут разъезжать по всему миру. А в Америке останутся более инфантильные, более глупые, те, кто уже не будет яростно конкурировать друг с другом, поэтому жалоб на нервную жизнь поубавится, все расслабятся…
Снаружи, откуда-то сверху, послышался пронзительный свист. Он нарастал, пока не превратился в ревущий, оглушающий, громоподобный вой, рвущийся из темноты, словно поезд из тоннеля. Посетители клуба бросились на пол, все прекрасно знали, что сие означает.
Мощный взрыв ударил по барабанным перепонкам. Пол поднялся и опустился. Зазвенели тысячи разбивающихся стекол. Лампы мигнули, и за мгновение до того, как они окончательно погасли, Майкл увидел, что хозяйка клуба медленно сползает со стула, при этом ее очки по-прежнему болтаются на одном ухе. Грохот взрывов накатывал волнами, каждая последующая ослабевала по мере того, как разваливались здания, рушились стены, кирпичами заваливало гостиные и воздушные шахты. Пианино в дальней комнате взревело так, словно десять человек одновременно ударили по клавишам.