– Давай, Ной! – крикнул Бурнекер. – Теперь ты!
Ной вскочил и, огибая Донелли с наветренной стороны, легко побежал к доту. Теоретически защитники дота, убитые, раненые, обожженные, контуженные, уже не могли оказать сопротивления. Ной бежал быстро, несмотря на то что ноги вязли в песке. Видел он все ясно и отчетливо: почерневший, выщербленный бетон, несущие смерть узкие амбразуры, крутой зеленый обрыв, поднимающийся к серому небу. Силы переполняли его, он мог бы, обвешанный динамитными шашками, пробежать не одну милю. Дышал Ной ровно и глубоко, точно зная, куда бежать и что делать. Добравшись до дота, он улыбнулся, быстро положил связку шашек у основания дота, другую, с длинным фитилем, опустил в вентиляционную шахту. Ной прекрасно осознавал, что сейчас на него смотрит весь взвод, а потому умело и быстро завершил последний этап совместной операции. Фитили загорелись, Ной повернулся и бросился к дюне, расположенной в тридцати футах от дота. Перепрыгнув через нее, он упал плашмя и закрыл голову руками. На мгновение берег замер, лишь ветер шелестел травой. А потом последовали два мощных взрыва. Большие куски бетона лениво взлетели в воздух и попадали на песок, некоторые в опасной близости от Ноя. Он поднял голову. Из развороченного дота валил черный дым. Ной встал и гордо улыбнулся.
Лейтенант, руководивший их подготовкой и присутствовавший на учениях как наблюдатель, подошел к нему:
– Задание выполнено. Молодец.
Ной помахал рукой Бурнекеру. Бурнекер, который уже стоял, оперевшись на винтовку, помахал в ответ.
На почте Ноя ждало письмо от Хоуп. Он неторопливо вскрыл его.
«Дорогой, пока еще ничего. Я стала ОГРОМНОЙ. У меня такое ощущение, что ребенок при рождении будет весить сто пятьдесят фунтов. Я все время ем. Я тебя люблю».
Ной трижды перечитал письмо, чувствуя себя мужчиной, отцом. Затем аккуратно сложил его, сунул в карман и пошел в свою палатку готовиться к трехдневной увольнительной.
Доставая из вещмешка чистую рубашку, Ной убедился, что спрятанная там коробка на месте. Она лежала, завернутая в кальсоны. В коробке было двадцать пять сигар. Ной купил их в Соединенных Штатах и привез за океан, чтобы достать в самый важный для него день, ждать которого осталось уже недолго. В его жизни практически не было праздников, и он хотел отметить рождение сына неким ритуалом, церемонией. Остановился на том, что раздаст сигары солдатам своего взвода. Купил их Ной в Ньюпорт-Ньюс, штат Виргиния. Сигары обошлись ему в восемь долларов и семьдесят пять центов, к тому же они занимали много места в вещевом мешке, но Ной ни о чем не жалел. Скорее сердцем, чем разумом, он осознавал, что раздача сигар, этот простой и, может, даже нелепый символ торжества, приблизит к нему ребенка, который родится за три тысячи миль от него. Этот ритуал позволит положить начало нормальным отношениям отца и сына или отца и дочери, он неразрывно свяжет его с ребенком не только в сознании самого Ноя, но и в сознании всех, кто находился рядом с Ноем. В армии, этом пребывающем в непрерывном движении потоке хаки, и дни, и солдаты похожи, как близнецы… А вот пока над подаренными им сигарами будет виться дымок, Ной будет не просто солдатом, не просто песчинкой среди десяти миллионов ему подобных, не просто приезжим в чужой стране, не просто винтовкой, вскинутой к фуражке рукой, каской и личным знаком… он будет отцом, живым примером связующего звена между поколениями людей.
– Вы только посмотрите на Аккермана! – воскликнул Бурнекер, который улегся на койку прямо в шинели, сняв лишь сапоги. – Вырядился, как на субботние танцульки в мексиканском дансинге. Когда лондонские девушки увидят эту прическу, им не останется ничего другого, как падать и раздвигать ноги прямо на тротуаре.
Ной улыбнулся, благодарный Бурнекеру за шутку. В сравнении с Флоридой здесь многое изменилось. Чем меньше дней отделяло их от битвы, тем теснее сплачивались они, понимая, что жизнь каждого будет зависеть от действий остальных, тем более дружелюбными становились их отношения.
– Я еду не в Лондон, – пояснил Ной, завязывая галстук.
– У него герцогиня в Суссексе. – Бурнекер подмигнул капралу Унгеру, который, сидя у печки, стриг ногти на ногах. – Только никому не говори. Это великая тайна.
– Нет у меня никакой герцогини. – Ной надел китель, застегнул пуговицы.
– Так куда же ты едешь?