– В Дувр.
– В Дувр? – От изумления Бурнекер даже сел. – На три дня в Дувр?
– Вот-вот.
– Немцы все еще обстреливают Дувр. Стоит ли тебе туда ехать?
– Стоит. – Ной попрощался со всеми взмахом руки и направился к выходу из палатки. – До понедельника.
Бурнекер долго смотрел ему вслед. Потом пожал плечами.
– Видать, от волнений у него помутился разум. – Он лег и через полторы минуты уже крепко спал.
Ной вышел из чистенького, старинного, построенного из дерева и кирпича отеля в тот момент, когда солнце взошло со стороны Франции.
По вымощенной каменными плитами улице спустился к Ла-Маншу. Ночь прошла спокойно, подернутая легким туманом. Пообедал Ной в ресторане в центре города, где играл оркестрик из трех человек и на большой площадке английские солдаты танцевали со своими девушками. Ной сидел в одиночестве, потягивал чай без сахара, застенчиво улыбался, когда ловил на себе приглашающий взгляд девушки, и качал головой. Ему хотелось потанцевать, но он решил, что негоже ему кружить девушку по танцплощадке в тот самый момент, когда его жена, возможно, мучается от боли, давая жизнь их первенцу, который вот-вот огласит мир своим криком.
В отель он ушел рано, обратив внимание на табличку, которую оркестранты держали под рукой: «Во время артобстрела танцы прекращаются».
Ной запер дверь своей холодной, голой комнаты и с наслаждением повалился на кровать. Наконец-то он один и до вечера понедельника ему не надо выполнять чьи-то приказы. Потом он сел и начал писать письмо Хоуп, вспоминая те сотни писем, которые написал ей, когда они только-только познакомились.
«Я сижу на кровати, – писал Ной, – на настоящей кровати, в настоящем отеле, на три дня я сам себе хозяин, пишу эти слова и думаю о тебе. Не могу сказать тебе, где я нахожусь, потому что цензору это не понравится, но, думаю, я не выдам военной тайны, если сообщу, что вечером на город опустился туман, в ресторане оркестр играл «Среди моих сувениров», а на эстраде стояла табличка «Во время артобстрела танцы прекращаются». Думаю, я также имею право сказать, что люблю тебя.
Чувствую я себя отлично. Хотя последние три недели нас гоняли в хвост и гриву, я поправился на четыре фунта и к приезду домой, наверное, так растолстею, что ни ты, ни ребенок меня не узнаете.
Пожалуйста, не волнуйся из-за того, что можешь родить девочку. Я буду счастлив, если будет девочка. Честное слово. Я много думал о том, какое мы дадим ребенку образование, – он склонился над блокнотом в тусклом свете лампочки, – и вот что решил. Не нравятся мне все эти новые идеи, которые нынче навязывают детям. Мне приходилось видеть, какое негативное влияние оказывают они на еще не сформировавшийся разум ребенка. И я хотел бы уберечь от них нашего малыша. Сейчас много говорят о том, будто ребенку надо позволять делать все, что ему заблагорассудится, чтобы дать ему возможность самовыражаться. Я считаю, это полная чушь. Итог-то ясен: избалованные, капризные, непослушные дети. – Двадцать три года, прожитые Ноем, обогатили его мудростью столетий. – Идея эта основана на заведомо ложном посыле. Мир, конечно же, не позволит никакому ребенку, в том числе и нашему, вести себя, руководствуясь исключительно собственными желаниями. И внушать ребенку, что ему все дозволено, значит обречь его на жестокое разочарование. Я убежден, что от яслей и детских садов пользы нет. Думаю, мы лучше других сможем научить нашего ребенка всему, что ему положено узнать в первые восемь лет жизни. Я также против того, чтобы слишком рано учить ребенка читать. Надеюсь, у тебя не сложилось ощущение, что я догматик, но дело в том, что мы не успели обговорить эту проблему, высказать друг другу свои аргументы и прийти к согласию.
Прошу тебя, дорогая, не смейся надо мной из-за того, что я так торжественно рассуждаю о будущем нашего малыша, который, возможно, еще не успел родиться. Но судя по всему, меня еще долго не отпустят в увольнительную, и я не знаю, когда мне представится случай столь обстоятельно высказаться по этой волнующей меня проблеме.
Я уверен, родная моя, – писал Ной медленно, выводя каждое слово, – что у нас будет прекрасный ребенок, сильный, умный, и мы будем очень его любить. Обещаю вернуться к нему и к тебе целым и невредимым. Я вернусь, что бы ни случилось. Я вернусь, чтобы помогать тебе менять малышу подгузники, чтобы рассказывать ему сказки перед сном, кормить его шпинатом и учить пить молоко из чашки, чтобы водить его по воскресеньям в зоопарк и говорить ему, как называются животные, на которых он обратит внимание, чтобы объяснять, почему нельзя бить маленьких девочек и почему он должен любить маму так же сильно, как любит ее его отец.