В последнем письме ты написала, что хотела бы назвать нашего ребенка, если родится мальчик, в честь моего отца. Пожалуйста, не делай этого. Я не самого высокого мнения о своем отце и всю жизнь старался держаться от него подальше, хотя человеком он был, безусловно, неординарным. Если хочешь, назови нашего малыша Джонатаном, в честь своего отца. Я его немного побаиваюсь, но с того самого рождественского утра в Вермонте питаю к нему самые теплые чувства.
О тебе я не беспокоюсь. Я знаю, у тебя все будет хорошо. Не беспокойся и ты обо мне. Теперь со мной ничего не случится.
P.S. Сегодня вечером, перед обедом, я сочинил стихотворение. Первое в своей жизни. Запоздалая реакция на штурм укрепленной позиции. Вот оно. Никому не показывай. Мне стыдно.
Это первая строфа. Сегодня напишу еще две и отошлю тебе. Пиши мне, родная, пиши, пиши, пиши…»
Ной аккуратно сложил письмо, поднялся с кровати и положил его в карман кителя. Выключив свет, он забрался под теплые простыни.
В эту ночь снаряды на Дувр не падали. В начале второго завыли сирены, отреагировав на немецкие самолеты, возвращавшиеся после бомбежки Лондона. Пролетели они в десяти милях к западу. Зенитки не стреляли.
Шагая по улице, Ной потрогал карман, в котором лежало письмо. Он надеялся найти в Дувре американскую военную часть, где цензор мог бы просмотреть его письмо. Всякий раз, когда он писал Хоуп, Ноя передергивало при мысли о том, что это письмо должен прочесть кто-то из офицеров его роты, которых он, мягко говоря, не любил.
Солнце уже поднялось, пробиваясь сквозь дымку тумана, освещая вплывающие в утро улицы. Ной прошел мимо тщательно расчищенных фундаментов. До рокового артналета здесь стояло четыре дома. «Наконец-то, – подумал Ной, шагая мимо руин, – я попал в воюющий город».
Ла-Манш лежал перед ним, серый и холодный. Франции не было видно, так как над водой завис туман. Три английских торпедных катера, маленькие, юркие, держали курс к бетонным причалам. Ночь они провели в море, на бешеной скорости проносясь вдоль вражеского побережья, вздымая фонтаны белой, сверкающей в лучах прожекторов пены, уворачиваясь от трассирующих пуль, посылая торпеды, подводные взрывы которых поднимали столбы воды на добрые триста футов. Теперь же они грациозно скользили по воде в солнечных лучах воскресного утра, игрушечные, праздничные – прямо-таки прогулочные катера на летнем курорте.
Воюющий город, мысленно повторил Ной.
В конце улицы высился бронзовый монумент, потемневший, иссеченный ветрами. Надпись гласила, что монумент воздвигли в честь английских солдат, которые в 1914–1918 годах прошли здесь, чтобы сесть на корабли и уплыть во Францию.
Тот же путь, подумал Ной, они проделали в тридцать девятом, а в сороковом – обратный, из Дюнкерка. Какой монумент увидит здесь солдат двадцать лет спустя? Какие сражения придут ему на ум?
Ной зашагал дальше. Весь город в это утро принадлежал ему. Дорога взбиралась на знаменитые обрывы, шла через привольные, продуваемые ветрами луга, напоминавшими Ною – впрочем, как и почти вся Англия – парк, который поддерживается в идеальном состоянии трудолюбивым, заботливым, хотя и не обладающим богатым воображением садовником.
Шел Ной быстро, размахивая руками. Без винтовки, без вещевого мешка, без каски, котелка и фляги, без штыка в ножнах ходьба не требовала никаких усилий, превратилась в радостное и приятное занятие, которому в зимнее воскресное утро и следует посвятить себя молодому, здоровому мужчине.
Когда Ной достиг вершины обрыва, туман полностью рассеялся и под солнечными лучами засверкала гладь Ла-Манша, мирная, голубая, простирающаяся до самой Франции. Вдалеке высились над водой утесы Кале. Ной остановился, всмотрелся в противоположный берег. Он почти убедил себя в том, что видит грузовик, медленно ползущий в гору мимо церкви с островерхим шпилем, устремленным в небо. Должно быть, это армейский грузовик, возможно, с немецкими солдатами. Наверное, они едут в церковь, к десятичасовой мессе. Странное чувство охватило Ноя. Вот он стоит, смотрит на вражескую территорию, пусть отделенную от него полосой воды, и знает, что с другого берега его можно без труда разглядеть в бинокль. Расстояние гарантировало хрупкое, похожее на сон перемирие. Ной-то уже свыкся с мыслью, что на войне, увидев врага, нужно немедленно его убить – или он убьет тебя. Здесь же между враждующими сторонами возвели искусственный барьер, предоставив им возможность наблюдать друг за другом. И это взаимное лицезрение только мешало, вызывало беспокойство, неудовлетворенность. Увидев, как живет враг, труднее заставить себя его убить, подумал Ной.