– Я никому ничего не скажу, – заверил его Кристиан.
– Месяц я наблюдал за тобой. Наблюдал, взвешивал, оценивал. Если я ошибся, если ты не тот человек, за которого я тебя принимаю, мои дни сочтены. Мне, конечно, хотелось бы понаблюдать за тобой подольше, да только времени у нас почти совсем нет…
– За меня можешь не волноваться.
– У нас осталась одна-единственная надежда. – Бер не отрывал взгляда от сапог на песке. – Одна для всей Германии. Мы должны показать миру, что в Германии еще остались человеческие существа, что не все немцы превратились в зверей. Мы должны показать, что эти человеческие существа способны на самостоятельные действия. – Бер поднял глаза на Кристиана, и по его изучающему взгляду тот понял, что процесс оценки еще не закончился.
Кристиан ничего не сказал. Он не понимал, чего от него хотят, ему совсем не хотелось слушать Бера, и в то же время он чувствовал, что от этого разговора никуда не деться.
– Никто: ни англичане, ни русские, ни американцы – не подпишет мирный договор с Германией, пока ею правят Гитлер и его шайка, потому что люди не заключают мир с тиграми. А чтобы спасти Германию, перемирие нужно заключать немедленно. Что это означает? – Бер словно читал лекцию в университете. – Это означает, что немцы должны изгнать тигров. Немцы должны сделать это сами, пролив при этом свою кровь. Мы не можем ждать, пока наши враги победят нас и потом навяжут нам то государственное устройство, какое считают нужным. Управлять тогда будет уже нечем, и не останется тех, кому хватит сил и воли, чтобы руководить страной. Значит, ты и я должны готовиться к тому, чтобы убивать немцев и тем самым доказывать остальному миру, что для Германии еще не все потеряно. – Бер вновь пристально посмотрел на Кристиана.
«Своим доверием он словно пронзает меня насквозь, – с негодованием подумал Кристиан, – вколачивает в меня секреты, словно гвозди». Но остановить Бера не поворачивался язык.
– Только не думай, что я придумал все это сам, что я один такой умный. И в армии, и по всей Германии формируется организованное сопротивление, подбираются надежные люди. Я не утверждаю, что успех будет на нашей стороне. Я просто говорю, что в противном случае нас ждут руины и смерть. А так… остается хоть какая-то надежда. Есть только одно правительство, которое может нас спасти, и если мы осуществим задуманное, то сможем сформировать такое правительство. Если же мы будем ждать, пока это сделают за нас враги, на месте Германии появится с полдюжины карликовых государств, бесправных и беззащитных. И тогда двадцатый год покажется раем в сравнении с годом пятидесятым. Если мы сделаем это сами, то создадим коммунистическое государство и в один миг станем ядром коммунистической Европы, а остальным странам придется нас кормить, поддерживать нашу силу. Никакое другое государственное устройство нам не подойдет, что бы там ни говорили англичане и американцы. Надеяться, что при американской демократии немцы не будут убивать друг друга, – абсурд. Это то же самое, что доверить волкам овечье стадо, положившись на их честное слово. Если здание рушится, его не укрепишь, заново покрасив фасад. Надо железными балками усиливать стены и фундамент. Американцы наивны, они нарастили толстый слой жира и могут позволить себе роскошь и расточительность демократии. Американцу и в голову не придет, что их государственное устройство зависит от богатства страны, а не от умных слов, записанных в их законах…
«Вроде бы я уже слышал что-то подобное, – подумал Кристиан. – Но где? Когда?» А потом вспомнил утро на лыжном склоне, Маргарет Фриментл. Ведь это он сам произносил практически те же слова, но отстаивал при этом совсем иную идею. До чего же нелепо раз за разом перетасовывать одни и те же аргументы, чтобы в итоге получить требуемый на данный момент ответ.
– …Мы и здесь можем помочь общему делу, – говорил Бер. – У нас есть связи со многими французами. Из тех, кто сейчас пытается нас убить. Но они в одночасье станут нашими верными союзниками. Точно так же обстоит дело в Польше, России, Норвегии – везде. И перед Америкой предстанет объединенная Европа, сердцевиной которой будет Германия. Американцам придется примириться с ее существованием, нравится им это или нет. Иначе… – Бер пожал плечами. – Иначе остается только молить Бога, чтобы Он поскорее нас прибрал. А теперь о конкретных делах, которыми можно и нужно заняться здесь, сейчас. Могу я сказать своим людям, что ты готов взяться за работу?