Затем с сапогами Бера в руках Кристиан двинулся по песку к дороге. Подобрал свои сапоги, брошенные французом, и, зажав все четыре сапога под мышкой раненой руки, босиком побрел к штабу батальона, от которого его отделяли пять километров.
На следующий день Кристиан присутствовал на похоронах Бера. Его раненая рука висела на перевязи и почти не болела. Рота вырядилась в парадную форму, все начистили сапоги, смазали винтовки. Капитан произнес речь.
– Я обещаю вам, – капитан расправил плечи, втянул животик, не обращая никакого внимания на зарядивший с утра дождь, – что этот солдат будет отомщен. – Голос у капитана был высокий, скрипучий. Большую часть времени он проводил в крестьянском доме, где поселился с толстомясой француженкой. В Нормандию капитан привез ее из Дижона, там раньше квартировала его часть. Француженка с отменным аппетитом ела пять раз в день, ссылаясь на то, что беременна.
– Отомщен, – повторил капитан. – Отомщен. – Вода с козырька лилась ему на нос. – Живущие здесь люди должны понять, что мы можем быть верными друзьями и безжалостными врагами, что жизнь каждого солдата бесценна как для меня, так и для нашего фюрера. Мы уже вышли на след убийцы…
Кристиан подумал об английском пилоте, который по случаю нелетной погоды, возможно, сидит сейчас в какой-нибудь таверне, греет в руках кружку с пивом и с присущим англичанам высокомерием, которое всегда так бесило Кристиана, смеясь, рассказывает своей девушке о том, как днем раньше он спикировал на двух босоногих гансов, решивших полюбоваться закатом.
– Мы покажем этим людям, – гремел капитан, – что за каждый акт вандализма им придется заплатить дорогую цену. Мы протянули руку дружбы, но если нам отвечают ударом ножа, мы знаем, чем за это отплатить. Сами по себе люди не становятся предателями и убийцами. Их науськивают на преступления те, кто прячется по другую сторону Ла-Манша. Раз за разом битые в сражениях, эти дикари, которые называют себя английскими и американскими солдатами, нанимают ублюдков, убивающих исподтишка, как взломщики и грабители. За всю историю войн, – голос капитана, несмотря на дождь, набирал силу, – ни одна страна не попирала законы человечности так самодовольно, как проделывают это наши враги. Они сбрасывают бомбы на невинных женщин и детей Германии, их европейские наемники под покровом ночи вонзают ножи в горло ее защитников. Но, – вскричал капитан, – ничего они этим не добьются! Ничего! Я знаю, какое воздействие окажет случившееся на меня и на любого немца. Мы только станем сильнее, у нас прибавится решимости, мы еще теснее сплотимся для того, чтобы дать врагу достойный отпор!
Кристиан огляделся. Солдаты мокли под дождем, их лица не выражали ни решимости, ни стремления дать отпор врагу, а только скуку и даже страх. Батальон формировался на скорую руку, он состоял из солдат, раненных на других фронтах, и новобранцев: немолодых мужчин, ранее признававшихся негодными к строевой, а также восемнадцатилетних мальчишек. Кристиан посочувствовал капитану. Он обращался к армии, которая уже не существовала, она полегла в сотнях кровавых битв. Он обращался к призракам, которых заменили эти стоящие в строю люди, к миллиону настоящих солдат, решимость которых могла остановить любого врага, да только солдаты эти уже лежали в африканской и российской земле.
– Но теперь, – орал капитан, – им придется вылезти из своих вонючих нор! Им придется оставить мягкие английские постели, они больше не смогут надеяться на нанятых ими убийц, им придется выйти на бой и схлестнуться с нами, как и положено солдатам. Я трепещу от этой мысли, я живу ради этого дня, я кричу им: «Приходите – и вы увидите, как сражается немецкий солдат!» Я жду этого дня, – капитан сбавил тон, – с железной уверенностью в себе и вас. Я жду этого дня, преисполненный любви и преданности родине. И я знаю, что в каждом из вас пылает огонь тех же чувств.
Кристиан снова оглядел солдат. Они стояли понурившись, накидки из искусственной резины текли, сапоги медленно утопали во французской грязи.
– Сержанта, – театральным жестом капитан указал на вырытую могилу, – не будет с нами в этот великий день, но с нами останется его дух, он будет поддерживать нас, вселять уверенность в тех, у кого зародятся сомнения в нашей победе.
Капитан вытер лицо и уступил место у могилы священнику, который быстро отбарабанил молитву. Священник накануне простудился и не хотел, чтобы от стояния под холодным дождем простуда перешла в пневмонию.