Лейтенант радушно ему улыбнулся:
– Значит, так, мы не будем отнимать у вас время, месье. – По-французски лейтенант говорил плохо. Он повернулся к Кристиану. – Это один из тех людей, сержант?
Кристиан всмотрелся во француза. Тот глубоко вдохнул и скрестил с ним взгляд, на его лице отражались недоумение и с трудом сдерживаемая ненависть. Кристиан почувствовал, как в нем закипает злость. В этом лице, тупом, но отважном, отражалась вся хитрость, злоба и упрямство французов: насмешливое молчание, которым они окружали тебя, если ты ехал с ними в одном купе; пренебрежительный смех, доносившийся с углового столика, где сидели двое-трое французов, когда ты уходил из кафе; надпись «1918», которую кто-то намалевал на стене церкви в день вступления немецкой армии в Париж… Мужчина мрачно смотрел на Кристиана, но даже в этой кислой физиономии тому виделся беззвучный смех, затаившийся в уголках рта. «Я бы получил немалое удовольствие, – подумал Кристиан, – вышибив эти желтые зубы прикладом». Он вспомнил Бера, здравомыслящего, порядочного человека, который собирался сесть в одну лодку с такими вот людишками. Но теперь Бер умер, а эта сволочь живет да еще торжествующе ухмыляется.
– Да, – ответил Кристиан. – Это он.
– Что? – вскинулся француз. – Что такое? Он же рехнулся!
Лейтенант вскочил с удивительным для его пухлого тела проворством и врезал французу в подбородок.
– Мой дорогой друг, открывать рот будешь лишь тогда, когда к тебе обратятся. – Француз в изумлении уставился на него, засасывая струйки крови, побежавшие по нижней губе. – Итак, с этим все ясно… Вчера вечером на пляже, в шести километрах от этого городка, ты перерезал горло немецкому солдату.
– Позвольте… – заверещал француз.
– Теперь нам осталось узнать лишь одну маленькую подробность… – Лейтенант выдержал паузу. – Фамилию человека, который был там с тобой.
– Позвольте, но я могу доказать, что всю вторую половину дня провел в городе.
– Естественно. – Лицо лейтенанта осветила улыбка. – Ты можешь доказать что угодно, за час принесешь сотню подписей. Нас они не интересуют.
– Но…
– Нас интересует только одно: фамилия человека, который составлял тебе компанию, когда ты слез с велосипеда, чтобы убить беспомощного немецкого солдата.
– Что вы такое говорите? У меня вообще нет велосипеда.
Лейтенант кивнул рядовому СС. Солдат не слишком крепко привязал француза к одному из стульев.
– Я ничего не хочу от тебя скрывать. – Лейтенант уже не улыбался. – Я обещал сержанту, что он вернется в расположение роты к обеду, и намерен сдержать слово. Вот и тебе я обещаю: если сразу все не расскажешь, то потом горько об этом пожалеешь. Так что…
– У меня даже нет велосипеда, – промямлил француз.
Лейтенант прошел к столу, выдвинул ящик, достал щипцы и, небрежно пощелкивая ими, неспешным шагом вернулся к стулу, на котором сидел француз. Зайдя сзади, он схватил правую руку француза, а затем быстро, умело, отточенным движением профессионала выдернул ноготь большого пальца.
Такого дикого крика Кристиану слышать еще не доводилось.
– Я же тебя предупреждал, – лейтенант остался за спиной француза, – что слов на ветер не бросаю и всегда говорю только правду. Нам предстоит долгая война, и я не из тех, кто тратит время попусту.
– Послушайте… – простонал француз.
Лейтенант наклонился вновь, последовал новый крик. По лицу лейтенанта разлились спокойствие и скука, словно он вновь встал за свой станок на фабрике кожевенных изделий в Регенсбурге.
Француз обвис на веревках, но остался в сознании.
– Это же стандартная процедура, друг мой. – Лейтенант обошел француза спереди. – И смысл ее в том, чтобы показать, что настроены мы очень серьезно. А теперь будь любезен сообщить мне фамилию своего дружка.
– Я ничего не знаю, я ничего не знаю… – стонал француз. Пот градом катился по его лицу, теперь оно не выражало ничего, кроме животного страха.
Наблюдая за допросом, Кристиан почувствовал легкую тошноту, у него закружилась голова. В этой маленькой голой комнате с нелепой карикатурой на Черчилля, которую использовали как мишень для игры в дартс, крики француза били по ушам, как разрывы фугасов.
– Тогда послушай, что я теперь с тобой проделаю. Ты мне, возможно, не поверишь, – лейтенант повысил голос, чтобы пробить стену боли, окружившую сознание француза, – но я всегда говорю правду, в чем ты уже успел убедиться. Я не выношу долгих допросов. Предпочитаю добираться до цели быстро, большими шагами. Повторяю: ты, возможно, мне не поверишь, но, если я не услышу от тебя фамилии твоего сообщника, я вырву тебе правый глаз. Прямо здесь, мой друг, сейчас, в этой самой комнате, собственными руками.