– О Господи, – вздыхает солдат, наблюдая, как тонут под ударами волн танки-амфибии, а из люка успевает выскочить (если успевает) только один человек. – О Господи, – бормочет он, глядя на оторванную от тела ногу, лежащую у самого его лица, и только потом осознает, что нога-то его. – О Господи, – причитает солдат, когда трап сбрасывается и двенадцать человек, бежавших перед ним, падают в холодную воду, прошитые пулеметной очередью. – О Господи, – рыдает он, отыскивая на берегу воронки-укрытия, которые должны были понаделать для него летчики, и, не находя их, плашмя падает на песок под градом шрапнели. – О Господи, – стонет он, видя, как его друг, с которым он не разлучался с сорокового года, с тех пор как они познакомились в Форт-Беннинге, штат Джорджия, подрывается на мине и повисает на колючей проволоке со вспоротой от шеи до ягодиц спиной. – О Господи, – всхлипывает солдат, непосредственный участник сражения, – все кончено.
Десантная баржа болталась на волнах до четырех часов дня. В полдень санитарный катер забрал получивших первую медицинскую помощь, аккуратно перевязанных раненых. Ной не без зависти наблюдал, как укрытых одеялами людей на носилках переносят на катер. Они отвоевались, думал он, они отвоевались. Через десять часов будут в Англии, через десять дней – возможно, в Соединенных Штатах, а если повезет, им уже не придется возвращаться на фронт.
Но в ста футах от их баржи в санитарный катер угодил снаряд. Сначала что-то громыхнуло, но катер вроде бы остался на плаву. Однако мгновением позже он начал медленно переворачиваться. Минуту-другую носилки, одеяла, повязки кружило в зеленой воде, а потом все исчезло в морской пучине. Среди раненых был и Донелли, которому осколок угодил в голову. Ной всматривался в бурлящую воду в надежде разглядеть Донелли, но тщетно. Так и не удалось ему пустить огнемет в дело, мрачно подумал Ной, а ведь Донелли столько готовился.
Колклу не показывался, весь день сидел в трюме. Из офицеров роты на палубе оставались только лейтенанты Грин и Соренсон. Хрупким телосложением Грин напоминал девушку, и по ходу учений все потешались над его семенящей походкой и тонким голосом. Но сейчас он находился на палубе среди раненых и здоровых, многие из которых страдали от морской болезни, а остальные пребывали в полной уверенности, что этот день станет для них последним. Грин же лучился хорошим настроением, решал все возникающие проблемы, помогал оказывать первую помощь, перевязывал раненых и не уставал убеждать всех, что баржа не затонет, что команда колдует над мотором и через пятнадцать минут они будут на берегу. Он все так же семенил ножками, и голос его не стал более низким, мужественным, но Ной не сомневался, что без лейтенанта Грина, который до войны торговал тканями в Южной Каролине, к двум часам дня половина роты попрыгала бы за борт.
Никто не мог сказать, что происходит на берегу. Бурнекер даже пошутил по этому поводу. Все утро, когда снаряды вспарывали воду в непосредственной близости от баржи, он хриплым голосом, держа Ноя за руку, повторял: «Следующий будет наш. Следующий будет наш». Но к полудню Бурнекер справился с волнением. Он перестал блевать, съел сухой паек, пожаловавшись, что сыр жестковат, и оптимизма у него заметно прибавилось. А когда Ной, всматриваясь в берег, где падали снаряды, бегали люди и рвались мины, спросил: «Как там дела?» – Бурнекер без запинки ответил: «Не знаю. Почтальон еще не принес мне «Нью-Йорк таймс»». Конечно, шутка была не из лучших, но Ной тем не менее расхохотался, чем доставил Бурнекеру немалое удовольствие. С той поры слова эти в их роте стали крылатыми. И много позже, когда они уже вошли в Германию, если кто-то спрашивал, как там дела, ему отвечали: «Почтальон еще не принес мне “Нью-Йорк таймс”».
Для Ноя часы тянулись, подернутые холодным, серым туманом. Уже потом, когда он пытался вспомнить, что испытывал в то время, когда баржа беспомощно качалась на волнах, палубы заливала соленая вода и кровь, а снаряды время от времени падали то совсем близко, то в отдалении, туман этот скрыл почти все. Ной мог вызвать в памяти лишь несколько ярких моментов: шутку Бурнекера; лейтенанта Грина, наклонившегося над раненым и подставившего каску, чтобы тот не облевал себя; лицо капитана десантной баржи, перегнувшегося через борт, чтобы обследовать повреждение, – красное, злое, растерянное, как у бейсболиста, понапрасну оштрафованного близоруким судьей; лицо Донелли после того, как ему перевязали голову, – обычно грубое и жестокое, в беспамятстве оно вдруг стало спокойным и умиротворенным, как у монахини в фильме… Помимо этого, Ной помнил, как по десять раз в час проверял, не намокли ли динамитные шашки, снова и снова ощупывал винтовку, чтобы убедиться, что она поставлена на предохранитель, но пару минут спустя забывал об этом и снова проверял…