– Я не собираюсь терять своих людей на берегу, – отрезал Колклу. – Всем стоять на месте! – Его рука решительно сжала перламутровую рукоятку револьвера, подаренного женой. Ной заметил, что по низу кобура отделана кожаной бахромой, совсем как те кобуры, что продаются в комплекте с ковбойскими костюмами, какие дарят детям на Рождество.
Капрал уже возвращался со своим лейтенантом, высоким, широкоплечим здоровяком, без каски и оружия. У лейтенанта было обветренное, красное, потное лицо, громадные, перепачканные грязью руки, торчащие из засученных рукавов, и он скорее напоминал бригадира дорожных рабочих, чем офицера.
– Смелее, капитан! – крикнул здоровяк. – Спускайтесь на берег.
– Там мина, – не отступал Колклу. – Пусть ваши люди проверят участок.
– Мины там нет, – возразил лейтенант.
– А я говорю, что видел мину.
Солдаты, стоявшие за спиной капитана, тревожно вслушивались в эту перепалку. Теперь, когда до берега оставался один шаг, им ужасно не хотелось оставаться на десантной барже, где они успели настрадаться за целый день. К тому же покачивающаяся у берега, стонущая при каждом ударе волн баржа была достойной мишенью, на которую могли и не пожалеть бомбы. А берег с его дюнами, окопами, штабелями ящиков и коробок смотрелся куда безопаснее, солиднее. Там хоть все стояло на месте и не болталось из стороны в сторону. Нет, солдатам хотелось как можно скорее расстаться и с морем, и с военно-морским флотом. Поэтому они с ненавистью смотрели в спину Колклу.
Лейтенант-инженер уже открыл рот, чтобы ответить Колклу, но тут его взгляд упал на револьвер с перламутровой рукояткой и ковбойскую кобуру. Он закрыл рот, усмехнулся, молча, с каменным лицом вошел в воду прямо в ботинках и крагах и тяжелыми шагами закружил по пятачку, отделявшему трап от берега, не обращая внимания на волны, бившие его по ногам. Он проверил каждый квадратный дюйм, куда могла ступить нога человека, сходящего с трапа, затем, все так же молча, не взглянув на Колклу, вышел из воды и, чуть сгорбившись от усталости, зашагал к своим людям и бульдозеру, который как раз выворачивал из земли здоровенную глыбу бетона с торчащими из нее железными рельсами.
Колклу резко обернулся, но не обнаружил на лицах солдат и тени улыбки. Тогда, преисполненный достоинства, он первым из роты ступил на землю Франции. Солдаты, сержанты и лейтенанты последовали за ним, форсируя узкую полоску холодной морской воды с плавающим в ней мусором, оставшимся после первого дня великой битвы за Европу.
В этот день рота не участвовала в боях. Солдаты окопались, съели вечерний паек (кусок копченого мяса, бисквит, обогащенный витаминами шоколад, и по вкусу, и на ощупь отличающиеся от натуральных продуктов), почистили винтовки и с вновь обретенной уверенностью ветеранов наблюдали, как все новые и новые роты сходят на берег. Их забавляло, что новички пугались случайно залетевших снарядов и что им везде чудились мины. Колклу ушел на поиски штаба полка, выдвинувшегося в глубь материка, хотя никто и не знал, куда именно.
Ночь выдалась темной, ветреной, мокрой и холодной. На закате дня налетели немецкие самолеты, и береговые и корабельные зенитки открыли мощный заградительный огонь, прорезав небо сотнями огненных трасс. Шрапнель мягко падала на песок вокруг Ноя, который лишь беспомощно смотрел в небо и думал, придет ли время, когда его жизни не будет угрожать опасность.
Разбудили их на заре, когда капитан Колклу вернулся из штаба. Ночью он заблудился и бродил по берегу в поисках своей роты, пока его чуть не пристрелил излишне нервный часовой связистов. Тогда капитан решил, что каждый шаг чреват смертью, вырыл окопчик и обосновался в нем до утра. А когда чуть посветлело и свои уже не могли принять его за немца, Колклу двинулся дальше. Лицо у него осунулось, он выглядел усталым, но приказы выкрикивал по-прежнему громко и вскоре повел роту к крутому обрыву.
За ночь Ной успел простудиться, все время чихал и сморкался в носовой платок. Он надел и шерстяное нижнее белье, и две пары носков, и форму, и полевую куртку, сверху натянул пропитанную специальным химическим составом одежду, которую не продувал ветер, но холод все равно пробирал его до костей, когда по глубокому песку он шагал мимо почерневших от копоти, развороченных немецких дотов, еще не похороненных мертвецов в серой мышиной форме, мимо разбитых орудий, стволы которых все так же грозно целились в сторону моря.