– Думаю, я останусь и помогу с дойкой. – Бурнекер повернулся к Ною: – А ты, Аккерман, потом скажешь мне, как закончилась война.
– Шире шаг, солдат, – отозвался Ной. – Следующую войну ты проведешь в службе снабжения.
– Я люблю эту девочку, – не унимался Бурнекер. – Она напоминает мне об Айове. Аккерман, ты знаешь французский?
– A votre sante, – ответил Ной. – Это все, что я знаю.
– A votre sante! – крикнул Бурнекер девушке, улыбнулся и помахал винтовкой. – A votre sante, крошка, и того же твоей старушенции.
Девушка, широко улыбаясь, помахала в ответ рукой.
– Она от меня без ума! – сиял Бурнекер. – Что я ей сказал?
– За ваше здоровье.
– Черт, это уж больно официально. Я хочу сказать ей что-нибудь личное, душевное.
– Je t’adore, – вдруг выплыло из памяти Ноя.
– И что это означает?
– Я тебя обожаю.
– Да уж, это куда душевнее, – кивнул Бурнекер. Когда они уже подходили к краю поля, Бурнекер обернулся, снял каску и низко поклонился, чиркнув этим металлическим котелком по земле. – Эй, крошка! – Тяжелая каска в его громадном кулаке казалась игрушечной, обожженное солнцем юношеское лицо лучилось любовью. – Эй, крошка, je t’adore, je t’adore…
Девушка опять улыбнулась и взмахнула рукой.
– Je t’adore, mon Americain! – крикнула она.
– Это самая великая страна на всем свете! – воскликнул Бурнекер.
– Прибавь шагу, кобель. – Рикетт ткнул Бурнекера в бок большим пальцем.
– Жди меня! – орал Бурнекер через зеленое поле, через спины коров, которые ничем не отличались от тех, что паслись в его родной Айове. – Жди меня, крошка, я не знаю, как это сказать по-французски, но жди меня. Я вернусь…
Старуха, сидевшая на табурете, все так же не поднимая головы, звонко шлепнула девчушку по ягодицам. Звук этот разнесся по всему полю. Девочка опустила глаза, заплакала и убежала за телегу, чтобы солдаты не видели ее слез.
Бурнекер тяжело вздохнул, надел каску и сквозь пролом в изгороди шагнул на другое поле.
Три часа спустя Колклу отыскал штаб полка, еще через полчаса они вступили в бой с немецкой армией.
А шестью часами позже усилиями Колклу рота попала в окружение.
Дом, в котором закрепились остатки роты, казалось, и строили с расчетом на возможную осаду. Толстые каменные стены, узкие окна, крыша, покрытая черепицей, мощные, будто вытесанные из камня, потолочные балки, водяной насос на кухне, глубокий, просторный подвал, где могли укрыться раненые.
Дом этот мог устоять и против артиллерийских снарядов, но пока немцы использовали только минометы, так что тридцать пять человек, державших круговую оборону, до сих пор чувствовали себя достаточно уверенно. Короткими беспорядочными очередями они били по каждому силуэту, мелькнувшему за изгородью или за пристройками, окружавшими дом.
В подвале, освещенном свечой, среди бочек с сидром лежали четверо раненых и один убитый. Французская семья, которой принадлежал дом, при первом же выстреле также ретировалась в подвал. Сидя на ящиках, эти люди – мужчина лет пятидесяти, охромевший от раны, полученной в битве на Марне, его тощая, долговязая жена того же возраста и две их дочери, двенадцати и шестнадцати лет, обе дурнушки, оцепеневшие от страха, – смотрели на раненых солдат, пришедших из далекого далека, чтобы умереть в их подвале.
Ротные медики погибли еще до полудня, и теперь в минуты передышки лейтенант Грин спускался в подвал, чтобы оказать раненым первую помощь.
Хозяин дулся на жену.
– Нет, мадам не может покинуть свой будуар, – вновь и вновь повторял он. – Война или не война – ей без разницы. «О нет. Никуда не пойдем, – говорит она. – Я не оставлю свой дом солдатам». Может, вы думаете, мадам, что это игра?
Мадам не отвечала. Нахохлившись, она сидела на ящике, пила из чашки сидр и с любопытством поглядывала на лица раненых, усеянные капельками холодного пота, поблескивающими в свете свечи.
Когда раздавалась очередь немецкого пулемета, наведенного на окно гостиной, и в подвале слышался звон разбитого стекла и грохот падающей мебели, чашка пустела быстрее, но ни в чем другом волнение мадам не проявлялось.
– Женщины, – жаловался хозяин убитому американцу, который лежал у его ног. – Никогда нельзя слушать женщин. Их невозможно убедить в том, что война – дело серьезное.
На первом этаже солдаты подтащили всю мебель к окнам и стреляли через щели и из-за подушек. Время от времени лейтенант Грин отдавал какие-то приказы, но его никто не слушал. Если в двухстах ярдах от дома за изгородями или деревьями что-то начинало двигаться, все, кто оборонял соответствующую стену дома, открывали стрельбу, а потом дружно падали на пол, спасаясь от ответного залпа.