Пленные прошли и исчезли из виду, постепенно затихло меж мокрых изгородей и шарканье их ног.
Ной повернулся, посмотрел на лежащих рядом мужчин. Подняв головы, они как завороженные смотрели вслед исчезнувшей колонне. На лицах Бурнекера и Коули Ной прочитал разве что изумление и любопытство. А вот лицо Райкера выражало совсем другое. И Ною понадобилось лишь мгновение, чтобы понять: на грязном, заросшем щетиной лице Райкера, в его покрасневших от бессонницы и усталости глазах было то же выражение стыда и облегчения, что и на лицах пленных, прошедших мимо под дулами немецких автоматов.
– Вот что я вам скажу, парни, – изменившимся голосом просипел Райкер. – Мы все делаем не так. – Он не смотрел ни на Ноя, ни на других. – У нас нет ни единого шанса, если мы и дальше пойдем вместе. Нам остается только одно – разделиться. Один человек еще может остаться незамеченным. Четверо – никогда. – Он замолчал. Молчали и остальные.
Райкер смотрел на дорогу. В его ушах, похоже, еще слышалось мерное шарканье ног колонны пленных.
– Это же противоречит здравому смыслу, – продолжал Райкер. – Четыре человека – очень большая мишень. Одному спрятаться куда легче. Не знаю, что будете делать вы, а я пойду своим путем.
Он подождал ответа, но никто не разлепил губ. Солдаты лежали на мокрой траве у изгороди, лица их напоминали бесстрастные каменные маски.
– Что ж, другого случая может и не представиться, – произнес Райкер и, пригнувшись, вышел на дорогу. Здоровенный, похожий на медведя, с широченными плечами, потемневшими от грязи кулачищами, болтающимися у самых колен. Постояв мгновение, Райкер зашагал по булыжнику вслед за колонной.
Ной и двое других солдат провожали его взглядами. Ною показалось, Райкеру чего-то не хватает. Вскоре Райкер выпрямился во весь рост и прибавил скорости. И лишь когда их разделяло уже футов пятьдесят, Ной понял, в чем дело: у Райкера не было винтовки. Ной повернул голову, посмотрел на то место, где только что лежал Райкер. «Гаранд» валялся на траве с залепленным грязью дулом.
Ной вновь посмотрел на Райкера. Широкоплечий здоровяк с каской на голове уже не шел, а бежал. У поворота руки Райкера, словно сами по себе, нерешительно поднялись вверх да так и застыли над головой. Таким он и остался в памяти Ноя: бегущий рысцой с высоко поднятыми над головой руками.
– Одним солдатом стало меньше, – подвел итог Бурнекер. Он поднял с земли «гаранд», вытащил обойму, оттянул затвор, чтобы вынуть патрон из патронника, и сунул его вместе с обоймой в карман.
Ной встал, Бурнекер поднялся за ним. Коули замялся, но потом тоже со вздохом встал.
Ной первым пересек дорогу. Двое последовали за ним.
Издалека, с той стороны, где находился берег, доносился устойчивый орудийный гул. «По крайней мере, – думал Ной, осторожно шагая вдоль живой изгороди, – по крайней мере мы знаем, что наша армия по-прежнему во Франции».
Дом и коровник казались брошенными. Две дохлые коровы, лежавшие во дворе с задранными к небу ногами, уже начали раздуваться. Большой серый дом, на который они смотрели из канавы, не внушал никаких опасений.
Они уже выбились из сил, но в каком-то тупом оцепенении продвигались в избранном направлении, где во весь рост, где ползком, где на карачках. Ной не сомневался, что бежать, если возникнет такая необходимость, он просто не сможет. Несколько раз они видели немцев, часто слышали, а однажды – Ной это точно знал – двое немцев, проезжавших на мотоцикле, заметили их, прежде чем они успели броситься на землю. Но мотоцикл лишь на мгновение сбавил скорость, немцы посмотрели в их сторону, а потом поехали дальше. И Ной не мог сказать, что удержало немцев от преследования – то ли страх, то ли нежелание терять время на такую мелкую дичь.
Коули каждое движение давалось с трудом, воздух с шумом вырывался у него из ноздрей, он дважды падал, перелезая через изгороди. Он попытался бросить свою винтовку, и Ною с Бурнекером пришлось десять минут убеждать его не делать этого. Бурнекер полчаса нес его винтовку вместе со своей, прежде чем Коули попросил отдать ему «гаранд».