Вот это и есть война, думал Майкл, настоящая война. Без командиров, пытающихся охрипшими голосами перекричать гром орудий, без солдат, бросающихся на штыки за великие идеи, без оперативных сводок и приказов о присвоении очередного звания. Просто очень старых, собранных из вонючих комнатушек, откопанных из-под руин, беззубых, страждущих, глухих, бесполых людей положили на каменный пол, чтобы они ходили под себя и умирали под радостный топот играющих в салочки детей, под залп орудий, в грохоте которых слышались лозунги, являвшие собой истину в последней инстанции для тех, кто находился за три тысячи миль от этой церкви. А старики лежали, не воспринимая этих лозунгов, глухо стонали под веселый смех детей и ждали, когда какой-нибудь капитан из службы снабжения снимет с перевозки снарядов три грузовика, на которых их и отправят в другой, не менее разрушенный город, где и оставят, всеми забытых, в блаженной тишине, не нарушаемой гулом сражения.
– Полковник, а что может сказать по этому поводу Управление гражданской администрации? – спросил Майкл.
Павон улыбнулся ему и отечески тронул за руку, словно с высоты своего возраста и опыта понял, что Майкл чувствует себя виноватым в страданиях стариков, а потому его резкость можно и простить.
– Я думаю, нам тут делать нечего. Город заняли англичане, пусть они и…
Двое детей подошли к Павону и остановились перед ним. Четырехлетняя миниатюрная девочка с очень большими застенчивыми глазами держалась за руку брата, года на два или три старше ее, но еще более застенчивого.
– Пожалуйста, не могли бы вы дать нам сардин? – спросила она по-французски.
– Да нет же! – Братишка сердито вырвал свою руку, шлепнул девочку по запястью. – У этих сардин не бывает. У этих печенье. Сардины дают другие.
Павон улыбнулся Майклу, присел на корточки и обнял маленькую француженку, для которой разница между фашизмом и демократией состояла лишь в том, что от одних можно получить сардины, а от других – печенье. Малышка с трудом сдерживала слезы.
– Конечно, – ответил Павон по-французски. – Конечно. – Он повернулся к Майклу. – Майк, принеси сухой паек.
Майкл вышел на улицу, радуясь солнечному свету и свежему воздуху, и достал из джипа сухой паек. Вернувшись в церковь, он поискал взглядом Павона. И тут же перед Майклом возник семилетний мальчишка с нечесаной гривой волос и с картонной коробкой в руке, который, криво улыбаясь, начал канючить:
– Сигарету, сигарету для папы.
Майкл полез в карман, но тут к ним подошла полная женщина лет шестидесяти, которая схватила мальчишку за плечо.
– Нет! – бросила она Майклу. – Нет. Не давайте ему сигареты. – Она повернулась к мальчишке. – Нельзя! Или ты хочешь остаться карликом?
На соседней улице разорвался снаряд, поэтому Майкл не расслышал ответ мальчугана. Тот вырвался из цепкой руки бабушки и умчался по проходу меж рядов лежащих на полу стариков и старух.