– Полковник, я попросил вас об одолжении, – напомнил Майкл.
– О чем? – Павон повернулся к Майклу.
– Я хочу, чтобы вы перевели меня в боевую часть. – Майклу было как-то неловко: не подумает ли Павон, что он метит в герои?
Павон мрачно хохотнул:
– А от какой спальни бежишь ты?
– Спальня здесь ни при чем. – Темнота придала Майклу смелости. – Понимаете, я чувствую, что должен принести пользу…
– А ты, однако, эгоист. – Майкла удивило отвращение, с которым Павон выплюнул это слово. – Господи, как я ненавижу солдат-интеллигентов! Думаешь, что у армии в это время нет других дел, кроме как заботиться о том, чтобы ты принес достойную жертву на алтарь отечества, достаточную для того, чтобы умаслить свою паршивую совесть? Не нравится тебе эта служба? – Он не говорил, а рубил. – Ты думаешь, водить на войне джип – занятие, недостойное выпускника колледжа? И чувство неудовлетворенности не покинет тебя, пока тебе не оторвет яйца? Армию не интересуют твои проблемы, Уайтэкр. Армия использует тебя, когда сочтет нужным, можешь не волноваться. Может быть, только на одну минуту за все долгих четыре года, но использует. И возможно, эта минута будет стоить тебе жизни, а пока не тряси перед всеми своей вспоенной коктейлями совестью, не проси меня поставить крест, на который ты сможешь взобраться. У меня дел по горло, я командую частью, и мне некогда устанавливать кресты на могилах рядовых первого класса с гарвардским дипломом, которые сами не знают, чего хотят.
– Я не оканчивал Гарвард, – только и смог ответить Майкл.
– Больше не заикайся о переводе, солдат! – отчеканил Павон. – Спокойной ночи.
– Слушаюсь, сэр. – Майкл вытянулся в струнку. – Благодарю вас, сэр.
Павон повернулся и зашагал к своей палатке, шлепая ботинками по мокрой траве.
«Сукин сын, – с обидой подумал Майкл. – Вот еще один пример того, что офицерам нельзя открывать душу».
Вдоль ряда палаток, которые едва видными пятнами вырисовывались в ночном мраке, он поплелся назад. Униженный и оскорбленный. Остановившись у своей палатки, Майкл нырнул под брезент, достал бутылку кальвадоса и от души глотнул, чувствуя, как огненная жидкость обжигает пищевод и желудок. «Я, наверное, умру от язвы двенадцатиперстной кишки в госпитале под Шербуром, – подумал Майкл. – И меня похоронят вместе с доблестными воинами Первой воздушно-десантной и Двадцать девятой дивизий, которые штурмовали доты и разрушенные средневековые города, а французы будут приходить на кладбище по воскресеньям и с благодарностью класть цветы на мою могилу». Допив остатки кальвадоса, он сунул бутылку под брезент.
Майкл вновь двинулся вдоль палаток. Кальвадос настроил его на философский лад. Все бегут, думал он, бегут от лесбиянок, бегут от родителей, евреев или итальянцев, бегут от фригидных жен и братьев, награжденных Почетной медалью конгресса, бегут от пехоты и от сожалений, от совести и попусту растраченной жизни. А немцы, расположившиеся в пяти милях отсюда, – интересно, от чего бегут они? Две армии в едином порыве несутся навстречу друг другу, убегая от тяжких воспоминаний мирного времени.
«Господи, – думал Майкл, наблюдая, как начинает светлеть небо за немецкими позициями, – Господи, до чего же будет хорошо, если меня сегодня убьют!»