Глава 30
В девять утра появились самолеты. В-17, В-24, «митчеллы», «мародеры». За всю свою жизнь Ной не видел столько самолетов. Летели они, словно на постерах в вербовочных пунктах военно-воздушного флота, четким строем, сверкая алюминиевыми боками в бездонном синем небе. Вот оно – наглядное свидетельство неистощимых ресурсов американских заводов и мастерства их работников. Ной поднялся в окопе, в котором на пару с Бурнекером провел всю прошлую неделю, и с интересом наблюдал за воздушной армадой.
– Самое время, – пробурчал Бурнекер. – Этим вонючим авиаторам полагалось быть здесь еще три дня назад.
Ной промолчал. Тем временем среди самолетов, летящих высоко над линией фронта, появились клубочки разрывов: немецкие зенитчики приступили к выполнению своих прямых обязанностей. Тут и там подбитые самолеты вываливались из строя. Некоторые разворачивались и скользили назад, к своим, оставляя за собой шлейф дыма, другие взрывались молчаливыми вспышками пламени и градом дымящихся осколков сыпались на землю. Раскрывались парашюты, медленно плыли над полем боя белоснежные шелковые зонтики – неплохая защита от слепящего летнего французского солнца.
Ной не стал спорить с Бурнекером, потому что тот сказал правду. Наступление намечали начать три дня назад, но с погодой вышла неувязка. Вчера самолеты поднимались в воздух, но облака не позволили вести прицельное бомбометание и пехота осталась в окопах. Зато это утро не оставляло сомнений в том, что денек выдастся жарким.
– Сегодня достаточно солнца, чтобы перебить всю немецкую армию с высоты тридцати тысяч футов.
В одиннадцать часов (к этому времени авиация теоретически должна была уничтожить все огневые точки противника и деморализовать оставшихся в живых) пехоте предстояло двинуться вперед, пробив брешь в обороне для бронетанковых войск, и оборонять фланги прорыва, чтобы свежие дивизии могли развивать наступление, проникая все глубже и глубже в тылы противника. Лейтенант Грин, который теперь командовал ротой, объяснил им все это подробно и доходчиво. Слушая Грина, солдаты достаточно скептически отнеслись к замыслам генералов, но теперь, наблюдая за грозной воздушной армадой, перепахивающей немецкие позиции, они ощущали, как в них крепнет уверенность, что стоящая перед ними задача не так уж сложна.
«Хорошо, – подумал Ной, – значит, сегодня пойдем на парад». Вернувшись из окружения, он замкнулся в себе, стал сдержанным, пытаясь в выпадавшие ему редкие дни отдыха и часы выработать новое отношение к окружающему миру – философию отстраненного безразличия, которая могла защитить его от ненависти Рикетта и тех солдат роты, которые относились к нему так же, как сержант. Наблюдая за ревущими в небе самолетами, слыша гром разрывающихся бомб, Ной чувствовал, что в определенном смысле должен быть благодарен Рикетту. Рикетт освободил его от необходимости кому-то что-то доказывать, наглядно продемонстрировав, что не примет Ноя за равного, даже если тот в одиночку возьмет Париж или положит целую бригаду СС.
«Теперь, – решил Ной, – мне не надо никуда рваться. Я буду плыть в основном потоке. Не быстрее и не медленнее, не лучше других, но и не хуже. Если все пойдут в наступление, я от них не отстану, если побегут, обгонять не буду». Стоя в сыром окопе у вечнозеленой изгороди, слушая разрывы бомб и свист снарядов над головой, Ной испытывал странную умиротворенность, вызванную принятым решением. Умиротворенность была мрачной и бессильной, поскольку означала крушение его самых радужных надежд, но она успокаивала, позволяла расслабиться и, чего уж скрывать, оставляла надежду на спасение.
И Ной с интересом следил за самолетами.
Оглядывая сквозь посеченную осколками листву зеленой изгороди вражеские позиции, тряся головой, когда от особенно сильных разрывов закладывало уши, Ной жалел немцев, оказавшихся под бомбами. Он сам находился на земле, его оружие могло послать всего лишь две унции металла на расстояние в тысячу ярдов, а потому он испытывал ту же ненависть к летящим высоко в небе равнодушным убийцам, которые без всякой жалости к беспомощным людям, прячущимся по окопам, выковыривали их из земли с помощью тысячефунтовых зарядов, сброшенных с безопасной пятимильной высоты. Он посмотрел на стоявшего рядом с ним Бурнекера и по болезненной гримасе на его молодом лице понял, что друга одолевают те же мысли.
– Господи, – прошептал Бурнекер, – почему бы им не остановиться? Этого же достаточно, более чем достаточно. Или они хотят сделать из немцев фарш?