Появился лейтенант Грин. Ной услышал его писклявый голосок, уговаривающий солдат подняться в атаку.
– …Нельзя же так! – кричал лейтенант Грин. – Поднимайтесь! Поднимайтесь и вперед! Нельзя отсиживаться в канаве! Второй взвод высылает людей в обход, чтобы они сняли пулеметчиков. Но мы должны их сковать. Давайте же, поднимайтесь, поднимайтесь…
В голосе Грина слышалась такая беспомощность, что солдаты даже не смотрели на него. Лежали, уткнувшись лицом в траву и напрочь игнорируя лейтенанта.
Наконец Грин сам вскарабкался на насыпь и принялся звать солдат оттуда, но никто не реагировал. Ной с интересом наблюдал за лейтенантом, полагая, что жить ему осталось всего ничего. Пулеметы заговорили вновь, но Грин продолжал метаться по насыпи, выкрикивая:
– Это же просто! Ничего страшного! Поднимайтесь…
В итоге лейтенант Грин сбежал вниз и ушел от канавы в чистое поле. Пулеметы смолкли, все радовались тому, что лейтенант их покинул.
«Вот она, единственно верная модель поведения, – довольный собой, думал Ной. – Теперь я буду жить вечно. А надо всего лишь не отличаться от других. Что они смогут со мной поделать, если я останусь в этой канаве?»
С обоих флангов доносилась ожесточенная стрельба, но они ничего не видели и не могли сказать, как идут дела у соседей. В канаве им ничего не грозило. Немцы не могли достать их в канаве, а у них не возникало ни малейшего желания причинять вред немцам. Эта молчаливая договоренность всех устраивала. Когда-нибудь, в отдаленном или в самом ближайшем будущем, немцы, возможно, отойдут или полягут под пулями зашедших с тыла солдат второго взвода. Вот тогда и придет время подумать о продвижении вперед. Но не раньше.
Бурнекер достал коробку с сухим пайком и вскрыл ее.
– Телячья колбаса, – без энтузиазма прокомментировал он. – И кого только угораздило выдумать телячью колбасу? – Маленький пакетик с порошком искусственного лимонада он выбросил. – Не стану пить эту гадость, даже если буду подыхать от жажды.
Ною есть не хотелось. Время от времени он поглядывал на тело Рикетта, лежавшее в пяти футах от него. Рикетт уставился в небо широко раскрытыми глазами, на лице убитого застыла гневная командирская гримаса. Пуля разорвала ему горло под самым подбородком. Ной попытался убедить себя, что рад виду мертвого врага, но ничего из этого не вышло. Смерть превратила Рикетта из грубого сержанта, злобного хулигана, сквернослова и убийцы в еще одного погибшего на войне американца, потерянного друга, утраченного союзника…
Ной покачал головой и отвернулся.
Лейтенант Грин вновь направлялся к канаве в сопровождении высокого мужчины, который шагал очень медленно, задумчиво оглядывая залегших в канаве упрямцев. Когда они подошли ближе, Бурнекер ахнул:
– Ты только посмотри, две звезды.
Ной сел и уставился на мужчину. За все долгие месяцы, проведенные в армии, он впервые оказался лицом к лицу с генерал-майором.
– Генерал Эмерсон, – нервно прошептал Бурнекер. – Каким ветром его занесло сюда? Сидел бы в штабе…
Внезапно генерал очень резво поднялся по склону насыпи и застыл на гребне на виду у немцев. Потом он неспешно зашагал вдоль канавы, обращаясь к тем, кто сейчас таращился на него снизу. Револьвер оставался в кобуре, из подмышки торчал короткий стек.
Этого не может быть, подумал Ной. Кто-то переоделся генералом. Опять этот Грин со своими фокусами.
Заработали пулеметы, но генерал продолжал вышагивать в том же темпе, легко и уверенно, как натренированный спортсмен, с высоты насыпи обращаясь к солдатам.
– Все нормально, ребятки, – слышал Ной его уверенный, дружелюбный, негромкий голос. – Поднимайтесь, поднимайтесь. Нельзя же пролежать здесь весь день. Нам надо продвигаться вперед. Мы задерживаем общее наступление, так что пора в путь. Хотя бы до следующей изгороди, ребятки. Большего я от вас не прошу. Вставай, сынок, негоже тебе лежать в канаве…
Тут Ной увидел, как левая рука генерала дернулась, с запястья закапала кровь. Но генерал позволил себе лишь легкую гримасу боли, продолжая говорить тем же ровным и спокойным тоном. Он остановился над Ноем и Бурнекером:
– Давайте, ребятки. Поднимайтесь ко мне.
Ной смотрел на него во все глаза. Длинное, красивое лицо, какие бывают у врачей или ученых, худощавое, интеллигентное, спокойное. Это лицо сбивало Ноя с толку, ему и раньше казалось, что армия дурачила его. Глядя на это печальное, мужественное лицо, Ной внезапно понял, что ни в чем не сможет отказать этому человеку.
Он поднялся на насыпь, зная наверняка, что Бурнекер следует его примеру. Скупая одобрительная улыбка на мгновение искривила губы генерала.