– Так и надо, ребятки. – Генерал похлопал Ноя по плечу.
Ной и Бурнекер скатились с насыпи, пробежали пятнадцать ярдов и упали в воронку.
Ной оглянулся. Генерал стоял на прежнем месте, хотя пулеметы продолжали стрелять. Солдаты короткими перебежками продвигались по полю.
«А ведь раньше-то, – подумал Ной, поворачиваясь лицом к врагу, – раньше я и не знал, для чего в армии нужны генералы…»
Он и Бурнекер выскочили из воронки, когда в нее упали двое других солдат. Рота, вернее та часть роты, что осталась в живых, пришла в движение.
Двадцать минут спустя они добрались до зеленой изгороди, из-под которой стреляли вражеские пулеметы. Минометчики к тому времени успели пристреляться и уничтожили одно пулеметное гнездо в углу поля, а остальные пулеметные расчеты организованно отступили до подхода роты Ноя.
Ной присел на корточки рядом с хорошо замаскированным пулеметным гнездом, обложенным мешками с песком. Прямым попаданием мины его совершенно разворотило. Три немца лежали около искореженного пулемета. Один все еще держался за гашетку. Бурнекер пнул покойника, и тот, качнувшись, повалился на бок.
Ной отвернулся, достал фляжку, выпил воды. Горло пересохло от жажды. За весь день он еще ни разу не выстрелил, а руки и плечи отваливались, словно приняли на себя отдачу доброй сотни выстрелов.
Ной посмотрел, что ждет их по другую сторону живой изгороди. Еще одно поле с воронками и дохлыми коровами и новая изгородь, под которой окопались немецкие пулеметчики. Он вздохнул, увидев лейтенанта Грина, который уже шел к нему вдоль цепочки, уговаривая солдат на еще один бросок вперед. Интересно, а где сейчас генерал, успел подумать Ной, а потом он и Бурнекер двинулись вперед.
Ноя ранило на первых десяти футах, и Бурнекер оттащил его в безопасное место.
Санитар подскочил к ним на удивление быстро, однако Ной уже успел потерять много крови. Он чувствовал, что замерзает, и лицо санитара, щуплого косоглазого грека с щегольскими усиками, видел как в тумане. Эти странные черные глаза и тоненькая полоска усов плавали как бы сами по себе, пока санитар с помощью Бурнекера делал Ною переливание крови. Шок, мелькнуло в голове у Ноя. В прошлую войну после ранения человек, бывало, нормально себя чувствовал, даже просил сигарету – об этом писали в каком-то журнале, – а десятью минутами позже умирал. В эту войну все изменилось. Это была война по высшему разряду, с использованием новейших достижений науки и техники, с неограниченными запасами консервированной крови. Косоглазый грек-санитар сделал Ною и укол морфия. А Ной вдруг преисполнился по отношению к нему чувством благодарности. Действительно, что бы с ним стало, если б не санитары… Странно, конечно, с чего бы это ему испытывать столь теплые чувства к человеку, который работал сменным поваром в закусочной в Скрентоне, штат Пенсильвания, и готовил самые что ни на есть простые блюда: яичницу с беконом, гамбургер, суп из консервов? А теперь он потчевал раненых консервированной кровью. Фамилия его была Маркос. Аккерман из Одессы и Маркос из Афин, тюбик консервированной крови связал их судьбы неподалеку от разбомбленного авиацией города Сен-Ло, в Нормандии, свидетелем был фермер из Айовы по фамилии Бурнекер, который стоял рядом на коленях и плакал…
– Ной, Ной, – услышал он сквозь всхлипывания слова Бурнекера. – Как ты? Ты в порядке?
Ной думал, что улыбается Джонни Бурнекеру, но потом понял, что не сможет шевельнуть губами, как бы ни пытался. И еще этот холод, ужасный холод… Не бывает во Франции такого холода летом, в солнечный день, в июле. Молодой парень его лет просто не может так…
– Джонни, – сумел прошептать Ной. – Не волнуйся, Джонни. Береги себя. Я вернусь, Джонни, честное слово, я вернусь…
Война приняла странный оборот. Никаких тебе окриков и ругательств. Никакого Рикетта, потому что Рикетт умер у Ноя на руках, оросив его своей сержантской кровью. Теперь место Рикетта занял сладкоголосый, маленький, косоглазый повар с нежными руками, добрый, как Христос, косоглазый, тонкоусый Христос. И еще было худощавое, печальное лицо генерала, который отрабатывал свое жалованье, прогуливаясь под пулеметным огнем со стеком под мышкой. Генералу с таким трагичным и властным лицом он ни в чем не мог отказать. И еще были слезы его брата Джонни Бурнекера, которому Ной обещал, что никогда не покинет его, потому что они приносили друг другу счастье и остались бы живы, даже если бы погибла вся рота. А рота могла погибнуть, поскольку впереди солдат ждали все новые и новые вечнозеленые изгороди. Армия изменилась, изменялась прямо на глазах, быстро и неотвратимо, Ной чувствовал это сквозь туман тюбиков с консервированной кровью и жгутов, морфия и слез.