– Зачем ты мне все это говоришь? – спросил Кристиан, не отрывая глаз от дороги. Но ответ он уже знал. У Брандта наверняка есть план. Однако Кристиан решил, что ничего определенного обещать ему не будет.
– Потому что в Париже я намерен дезертировать, – после короткой паузы ответил Брандт.
С минуту они ехали молча.
– Наверное, я неточно высказался. Не я ухожу из армии – она ушла от меня. Я хочу лишь официально оформить наши новые отношения.
Дезертировать… Слово это эхом отдавалось в ушах Кристиана. Американцы давно уже сбрасывали листовки и пропуска, убеждая его дезертировать, еще до вторжения втолковывая ему, что войну Германия проиграла, что к нему будут относиться хорошо… По армии ходили слухи о том, что пойманных дезертиров развешивали на деревьях, по нескольку человек на каждом, о том, что семьи дезертиров, оставшиеся в Германии, расстреливали… У Брандта семьи не было, ничто не связывало его с Германией. Конечно, в такой сумятице невозможно узнать, кто дезертировал, кто умер, а кого взяли в плен после героического сопротивления. Гораздо позже, где-нибудь в шестидесятом году, могли пойти какие-нибудь слухи, но стоило ли волноваться сейчас о столь далеком будущем?
– А почему ты решил дезертировать именно в Париже? – спросил Кристиан, помня о листовках. – Почему не поехал в обратную сторону, чтобы сдаться первой же американской части, которая встретится на пути?
– Я об этом думал. Конечно же, рассматривал и такой вариант. Но он никуда не годится: слишком опасно. С фронтовиками дела лучше не иметь. Могут сгоряча и прикончить. У кого-то за двадцать минут до моего появления снайпер мог убить друга. Они могут торопиться, а пленный будет их задерживать. Среди них могут оказаться евреи, родственники которых погибли в Бухенвальде. Как знать, на кого нарвешься. К тому же в этой стране можно и не добраться ни до американцев, ни до англичан. Каждый чертов француз, отсюда и до Шербура, вооружен и мечтает только о том, чтобы убить немца, прежде чем нас вышибут из Франции. Нет, дружище, я хочу дезертировать, а не умереть.
Какой он, однако, предусмотрительный, с восхищением подумал Кристиан. Все рассчитал и обдумал заранее. Неудивительно, что Брандту так хорошо жилось в армии. Он же фотографировал именно то, что хотело видеть на фотоснимках министерство пропаганды. Отсюда и хлебная должность в парижском журнале, и роскошная квартира в Париже. Он хорошо ел, хорошо спал, не страдал от отсутствия женщин.
– Послушай, – продолжал Брандт, – ты помнишь мою подругу? Симону…
– Ты все еще с ней? – удивился Кристиан.
Брандт жил с Симоной еще в сороковом году. Он познакомил с ней Кристиана, когда тот приезжал в Париж, получив отпуск на несколько дней. Они неплохо погуляли вместе, Симона еще привела подругу… Как же ее звали? Франсуаза. Но Франсуаза была холодна как лед и всем своим видом показывала, что не любит немцев. Да, Брандту на этой войне везло. Одет в форму армии завоевателей, но почти гражданин Франции, владеет французским языком как родным… Как говорится, ласковый теленок двух маток сосет.
– Разумеется, я по-прежнему с Симоной, – ответил Брандт. – Почему нет?
– Сам не знаю, – улыбнулся Кристиан. – Не сердись. Просто это очень долгий срок… Прошло четыре года войны… – Хотя Симона выглядела очень эффектно, Кристиан полагал, что Брандт с его возможностями все эти годы менял роскошных женщин как перчатки.
– Мы собираемся пожениться, – добавил Брандт, – как только все это закончится.
– Разумеется. – Кристиан сбросил скорость, так как они проезжали мимо солдат, устало шагавших по краю дороги колонной по одному. Лунный свет отражался от металла их автоматов. – Разумеется. Хорошее дело.
Брандт такой здравомыслящий, завистливо думал Кристиан. Этот счастливчик ни разу не был ранен, заблаговременно свил себе теплое, уютное гнездышко.
– Я собираюсь приехать к Симоне, снять форму, переодеться в гражданское, – говорил Брандт, – и дожидаться в ее квартире прихода американцев. А потом, когда суматоха, связанная со сменой власти, уляжется, Симона пойдет в американскую военную полицию и расскажет обо мне, о том, что я немецкий офицер и хочу сдаться в плен. Американцы – приличные люди. С пленными обращаются как джентльмены. Война скоро закончится, они меня освободят, я женюсь на Симоне и вновь буду рисовать…