– А теперь пора вспомнить и о хозяйском долге…
– Ты помнишь Дистля, не так ли? – спросил Брандт.
– Конечно, конечно. – Она протянула руку Кристиану, который ее вежливо пожал. – Я так рада вновь вас видеть. Мы часто о вас говорили… Заходите, заходите… Не стоять же на пороге до утра.
Они вошли в квартиру. Симона заперла дверь на замок, щелчок которого означал, что теперь они дома и все будет хорошо. Брандт и Кристиан последовали за Симоной в гостиную. У окна, плотно задернутого шторами, стояла женщина в стеганом халате. Лицо ее оставалось в тени, не попадая в круг света, отбрасываемый единственной лампой, которая горела на столике у дивана.
– Вещи кладите на пол. Вам нужно умыться, и вы, должно быть, проголодались. – Симона тараторила, как заботливая жена. – У нас есть вино, мы должны открыть бутылку хорошего вина, чтобы отпраздновать… О, Франсуаза, посмотри, кто к нам пришел! Это же прекрасно, не правда ли?
Это та самая Франсуаза, которая терпеть не может немцев, вспомнил Кристиан. Он пристально наблюдал за этой женщиной, когда она отошла от окна, чтобы поздороваться с Брандтом.
– Как хорошо, что ты вернулся, – сказала Франсуаза.
Какая она красивая, подумал Кристиан, удивившись, что не заметил этого при первой встрече. Высокая, стройная, с каштановыми волосами, забранными в пучок, тонким, изящным носом и решительным ртом. Франсуаза повернулась к Кристиану, с улыбкой протянула руку.
– Добро пожаловать, сержант Дистль, – произнесла она и тепло пожала его руку.
– Вы меня помните?
– Разумеется. – Франсуаза смотрела ему в глаза. – Я частенько о вас думала.
«Что скрывается в глубине этих зеленых глаз? – с тревогой думал Кристиан. – Чему эта женщина улыбается, на что намекает, говоря, что частенько обо мне думала?»
– В прошлом месяце Франсуаза переехала ко мне, дорогой, – пояснила Симона, обращаясь к Брандту. – Ее квартиру реквизировала ваша армия. – Симона скорчила гримаску.
Брандт рассмеялся и поцеловал ее. Руки Симоны на мгновение задержались на его плечах, потом она отступила на шаг. Кристиан отметил, что Симона сильно постарела. Фигурка по-прежнему миниатюрная, но у глаз морщинки, а кожа сухая и тусклая.
– Вы собираетесь остаться надолго? – спросила Франсуаза.
Повисла неловкая пауза. Первым заговорил Кристиан:
– Наши планы еще не определились, мы…
Тут он услышал смех Брандта и замолчал. В этом нервном, почти истерическом смехе слышались облегчение и радость:
– Кристиан, перед ними можно не крутить. Мы собираемся остаться здесь до конца войны.
Симона разрыдалась. Брандт усадил ее на диван и стал успокаивать. Кристиан на мгновение поймал взгляд Франсуазы, и ему показалось, что он заметил в нем холодное удивление. А потом Франсуаза отвернулась и отошла к окну.
– Ну идите же, – всхлипывала Симона. – Это так глупо. Не знаю, почему я плачу. Нелепо. Совсем как моя мама: она плачет, если счастлива, плачет, если грустит, плачет, если светит солнце, плачет, если начинается дождь. Идите. Идите в ванную. Помойтесь с дороги, а когда вернетесь, я уже возьму себя в руки и приготовлю для вас роскошный ужин. Идите. Не смотрите, пожалуйста, на мои мокрые глаза. Идите.
Брандт улыбался глупой мальчишеской улыбкой, которая так не шла к его худощавому, интеллигентному лицу, покрытому коркой дорожной пыли.
– Пошли, Кристиан. – Он встал. – Смоем с себя грязь.
Вдвоем они прошли в ванную. Кристиан подметил, что Франсуаза не посмотрела им вслед.
В ванной под шум льющейся холодной воды Брандт заговорил сквозь мыльную пену, когда Кристиан уже расчесывал мокрые волосы чьей-то расческой.
– В этой женщине есть что-то особенное, чего я ни в ком не находил. Я… мне в ней нравится все. Забавно, конечно, потому что у других женщин я всегда находил массу недостатков. То они слишком тощие, то слишком тщеславные, то глуповаты… Две, три недели – и я уже не мог их выносить. Но с Симоной… Я знаю, что она немного сентиментальна, знаю, что она стареет, вижу эти морщинки… – Он улыбнулся, раздвинув губами мыльную пену. – Но мне это нравится. Она не слишком умна. Мне это нравится. Глаза у нее на мокром месте. Мне и это нравится. – Теперь он говорил очень серьезно. – Симона – единственная радость, которую принесла мне война. – И тут же, словно устыдившись своей откровенности, Брандт до отказа открутил кран и начал смывать мыло с лица и шеи. Он разделся до пояса, и Кристиан не без жалости смотрел на торчащие, как у подростка, ребра своего друга, на его тоненькие, словно прутики, руки. Хорош любовничек, подумал Кристиан, а каков солдат… Интересно, как ему удалось пережить четыре года войны?