Кейн уселся на камень, достал блокнот и начал писать письмо жене. В своих письмах он подробно описывал, что делал и что видел, даже если это были изувеченные трупы и ужасные раны. «Я хочу, чтобы жена знала, что творится вокруг, – объяснял Кейн. – Если она поймет, какие испытания выпадают на нашу долю, у нее, возможно, изменится взгляд на жизнь».
Майкл смотрел на город поверх склоненной каски Кейна, который с расстояния в три тысячи миль пытался изменить взгляд на жизнь своей фригидной супруги. Однако древние стены домов и закрытые ставнями окна без единого флага не желали делиться с Майклом своими секретами.
Он закрыл глаза. «Кто-то должен написать мне письмо, – подумал Майкл, – и объяснить, какие испытания выпали на мою долю». За последний месяц с ним происходило много разного. Он чувствовал, что потребуются годы, чтобы рассортировать все впечатления, разложить их по полочкам, докопаться до истинного смысла случившегося. Ведь за всей этой пальбой, захватами городов, тряской в пыльных колоннах под жарким солнцем Франции, за размахиванием рук, поцелуями девушек, выстрелами снайперов и пожарами кроется что-то очень глубокое и важное. Этот месяц ликования, хаоса, смерти, думал он, должен помочь человечеству найти ключ к пониманию причин войн и насилия, помочь осознать роль Европы и Америки.
С той ночи в Нормандии, когда Павон так жестко поставил Майкла на место, он отказался от мысли принести хоть какую-то пользу на этой войне. «Но теперь, – думал он, – я должен попытаться хотя бы понять эту войну…»
Но с обобщениями ничего не выходило, не мог он сказать: «Американцы такие-то и такие-то, вот почему они побеждают», или: «Особенности характера французов приводят к тому, что они ведут себя так-то и так-то», или: «Ошибка немцев в том…»
Вершащееся вокруг насилие, раздающиеся со всех сторон вопли и крики смешались в голове Майкла, слились в неистовую, многоплановую, бесконечную драму. Эта драма будоражила его сознание, не давала спать, хотя он валился с ног от усталости. Он никак не мог от нее отделаться, даже в такие моменты, как сейчас, когда в этом тихом, сером, безлюдном французском городке его жизнь, возможно, висит на очень тонком волоске.
Журчание воды смешивалось с шуршанием по бумаге карандаша Кейна. Закрыв глаза, привалившись спиной к каменной стене, в легкой дреме, которая теперь заменяла ему сон, Майкл перебирал в памяти бурные события последнего месяца…
Названия… Названия залитых солнцем городов, словно абзац из Пруста: Мариньи, Кутанс, Сен-Жан-ле-Тома, Авранш, Понторсон, разомлевшие в тепле приморского лета в волшебной стране, где овеянные легендами Нормандия и Бретань сливаются в серебристо-зеленой манящей дымке. Что сказал бы этот болезненный француз, затворившийся в комнате с обитыми пробкой стенами, о столь милых его сердцу приморских провинциях в жарком и страшном августе 1944 года? Какими строками описал бы он изменения в архитектуре церквей четырнадцатого столетия, внесенные недрогнувшей рукой артиллериста, стреляющего из 105-миллиметрового орудия, и летчика, пилотирующего пикирующий бомбардировщик? Какое впечатление произвели бы на него разлагающиеся дохлые лошади в придорожных канавах под кустами боярышника и сожженные танки с их характерным запахом сгоревших металла и плоти? Какими изящными, тонкими, не чуждыми отчаяния фразами месье де Шарлюс и мадам де Герман выразили бы свое мнение о новых пилигримах, бредущих по старым дорогам мимо Мон-Сен-Мишеля?
…«Я иду уже пять дней, – произнес молодой парень, судя по выговору, уроженец Среднего Запада, оказавшийся рядом с джипом, – но еще ни разу не выстрелил. Только поймите меня правильно, я не жалуюсь. Черт, да я готов шагать за ними хоть до Ада, если от меня лишь это требуется…»
…В Шартре, на площади напротив кафедрального собора, мрачный немолодой капитан, привалившись к боку танка «шерман», говорил: «Я не понимаю, почему столько лет люди так расхваливали эту страну. Господи Иисусе, да здесь нет ничего такого, что мы в Калифорнии не сделали бы лучше…»
…Шоколадно-коричневый карлик в красной феске танцевал среди саперов с миноискателями и танкистов, ожидающих, пока им скажут, что путь свободен. Они хлопали карлику и поили его кальвадосом, который утром подарили им местные жители, сплошной стеной стоявшие на обочине, приветствуя их появление…
…На разрушенной улице два пьяных старика вручили Павону и Майклу маленькие букетики незабудок и герани. В их лице старики поздравляли с приходом в свой город всю американскую армию, хотя могли бы задать интересный вопрос: почему четвертого июля, когда в городе не было ни единого немца, армия сподобилась обратить на него свое пристальное внимание и за тридцать минут превратила в руины?