– Зенитная артиллерия, – со знанием дела кивнул Кренек. – Неплохая служба.
– А почему ты здесь? – пожелал знать Спеер. В эту сырую ноябрьскую погоду, когда в воздухе носился запах бойни, Спеер тянулся к окружавшим его ветеранам, надеясь, что те хоть как-то успокоят его.
– Однажды, – Пэпага все смотрел в потолок, – я сбил три наших П-47.
В палатке повисла тишина. Майклу очень хотелось, чтобы Пэпага на том и закончил.
– Я был в расчете 40-миллиметрового орудия, – ровным, бесстрастным голосом продолжал Пэпага. – Наша батарея охраняла взлетно-посадочную полосу, на которой базировались П-47. Уже начало темнеть, а немцы имели привычку атаковать аэродром именно в это время суток. За два месяца у меня не было ни одного дня отдыха, мне ни разу не удалось выспаться, и тут еще я получил письмо от жены, в котором она написала, что у нее будет ребенок, хотя я уехал из дома два года назад…
Майкл закрыл глаза, все еще надеясь, что Пэпага на этом и закончит. Но видимо, многодневное молчание тяжелым камнем лежало на душе Пэпаги, и, начав говорить, он уже не мог остановиться.
– Короче, настроение у меня было хуже некуда, а приятель дал мне полбутылки мерка – это очень крепкий самогон, который гонят французские крестьяне, так и кусает горло, когда пьешь. Я все выпил, а когда несколько самолетов начали снижаться, послышались какие-то крики, и в голове у меня все смешалось. Понимаете, уже сгустились сумерки, а у немцев вошло в привычку… – Он замолчал, вздохнул, прикрыл глаза рукой. – Стрелок-то я хороший, я навел на них зенитку и открыл огонь. Начали стрелять и другие зенитки. И вот что я вам скажу: на третьем самолете я разглядел полосы на крыльях, звезду, наши опознавательные знаки, но ничего не мог с собой поделать. Самолет летел надо мной медленно, с опущенными закрылками, пытался сесть… Не могу объяснить, почему я продолжал стрелять… – Пэпага убрал руку. – Два самолета сгорели, – продолжал он бесстрастно. – Третий ударился о землю и перевернулся. Через десять минут ко мне подбежал полковник, командир авиационной группы. Это был совсем молодой парень, вы наверняка знаете таких полковников авиации. Его за что-то наградили Почетной медалью конгресса, когда мы еще сидели в Англии. Он подбежал ко мне, учуял запах спиртного, и я уж было подумал, что он пристрелит меня на месте. По правде говоря, я ни в чем не виню полковника, я это заслужил.
Кренек с резким стуком загнал на место затвор карабина.
– Но он меня не застрелил. Он повел меня на взлетно-посадочную полосу и показал, что осталось от обоих сгоревших летчиков, а потом заставил помогать нести третьего, из перевернувшегося самолета, к санитарной палатке. Потом этот летчик все равно умер.
Спеер нервно втянул в себя воздух, и Майкл пожалел молодого человека: не следовало ему такое слушать. Не пойдет этот рассказ ему на пользу, подумал Майкл, потому что в самое ближайшее время его не будут готовить к предстоящим боям, а сразу бросят на штурм линии Зигфрида.
– Меня взяли под стражу, чтобы отдать под трибунал, и полковник сказал, что будет требовать смертного приговора, но, повторяю, я не виню полковника и не держу на него зла, он еще совсем молодой и многого не понимает. Но потом они пришли ко мне и сказали: «Пэпага, мы дадим тебе шанс, под суд ты не пойдешь, тебя отправят в пехоту». «Как скажете», – ответил я. Меня разжаловали в рядовые, а за день до моего отъезда сюда ко мне зашел полковник и сказал: «Надеюсь, что в первом же бою тебе отстрелят яйца».
Пэпага замолчал. Лежал и смотрел в брезент над головой.
– Надеюсь, тебя не пошлют в Первую дивизию, – подал голос Кренек.
– Пусть посылают куда угодно, – ответил Пэпага. – Мне без разницы.
Снаружи раздался свисток. Все поднялись, надели дождевики и подшлемники и вышли на вечернее построение.
Из Штатов накануне прибыло большое пополнение, так что народу в роте было больше, чем полагалось по штатному расписанию. Под мелким, нудным дождем ботинки солдат медленно погружались в грязь. Сержант выкрикивал фамилии, солдаты откликались. Наконец сержант доложил: «Сэр, рота построена на вечернюю поверку. Согласно списочному составу все налицо». Капитан принял рапорт и отправился ужинать.
Однако сержант не распустил роту. Он прошелся вдоль первого ряда, вглядываясь в мокрые лица стоящих в грязи солдат. Ходили слухи, что до войны сержант танцевал в кордебалете. Это был стройный, атлетически сложенный мужчина, бледный, с резкими чертами лица. Грудь его украшали орденские ленточки «За примерное поведение и службу», «За оборону Америки», «За участие в операциях в Европе», но без звездочек, которые получали непосредственные участники сражений.