Солдаты стояли в мрачном молчании. Сержант остановился. Его тонкие губы изогнулись в зловещей усмешке.
– Спасибо, парни, что у вас хватило терпения выслушать меня. Теперь вы знаете, на каком вы свете. Р-разойдись!
И сержант пружинистым шагом двинулся по ротной линейке, не обращая внимания на расходящихся солдат.
– Я напишу об этом моей матери, – кипятился Спеер. Они с Майклом шли к палатке за котелками. – Она знает сенатора от Массачусетса.
– И правильно, – поддакнул Майкл. – Обязательно напиши.
– Уайтэкр…
Майкл обернулся и увидел маленькую, смутно знакомую фигурку, утопающую в большом, не по росту дождевике. Майкл шагнул на голос. В сгустившихся сумерках он разглядел сломанный нос, рассеченную бровь, широкий рот, полные, чуть улыбающиеся губы.
– Аккерман!
Они крепко пожали друг другу руки.
– Я и не знал, вспомнишь ли ты меня. – Ровный и низкий голос Ноя звучал не так, как запомнилось Майклу. Раньше этот голос принадлежал юноше, теперь – много повидавшему мужчине. Лицо Ноя заметно похудело, на него легла печать умиротворенности, свойственной зрелым людям, уже неподвластным импульсивным порывам молодости.
– Господи! – В голосе Майкла звучала искренняя радость. Встретить в серой солдатской массе знакомого человека, с которым даже дружил, – все равно что в толпе врагов внезапно обрести надежного союзника.
– Идешь в столовую? – спросил Аккерман. Котелок он держал в левой руке.
– Да. – Майкл взял Аккермана за руку и отметил, какая эта рука тонкая, хрупкая. – Только возьму котелок. Проводишь меня?
– Конечно. – Ной кивнул, улыбнулся, и они зашагали к палатке Майкла. – Превосходная речь, не так ли?
– Поднимает боевой дух, – усмехнулся Майкл. – Мне хочется прямо сейчас, до ужина, забросать гранатами немецкое пулеметное гнездо.
– Армия, – пожал плечами Ной. – В армии обожают произносить речи.
– Слишком велико искушение, – отозвался Майкл. – Перед тобой пятьсот человек, которые не могут ни отойти, ни раскрыть рот… При определенных обстоятельствах я бы тоже не устоял.
– И что бы ты сказал?
Майкл на мгновение задумался.
– Помоги нам, Господи, – совершенно серьезно ответил он. – Господи, помоги каждому живущему сегодня мужчине, женщине и ребенку.
Он нырнул в палатку и тут же вернулся с котелком. Затем они вместе зашагали к концу длинной очереди, выстроившейся у столовой.
Когда в столовой Ной снял дождевик, Майкл увидел на его груди «Серебряную звезду» и вновь почувствовал укол совести. Эту награду не дают тем, кого сбивает такси, подумал Майкл. Маленький Ной Аккерман, который начинал служить вместе с ним, который давно мог сломаться, но, как видно, выстоял…
– Мне ее нацепил генерал Монтгомери, – пояснил Ной, заметив взгляд Майкла. – Мне и моему другу Джонни Бурнекеру. В Нормандии. Нам выдали со склада новенькую форму. Присутствовали и Паттон, и Эйзенхауэр. Медали нам дали стараниями командира дивизионной разведки. Очень хороший человек. Вручали четвертого июля. Что-то вроде демонстрации англо-американской дружбы. Генерал Монтгомери продемонстрировал английскую дружбу, нацепив мне на грудь «Серебряную звезду». Пять баллов при демобилизации.
Они сидели за переполненным столом в большом зале, ели разогретые консервы, овощное рагу, пили жидкий кофе.
– Это же безобразие – лишать штатских самых лучших кусков мяса! – воскликнул сидевший за их столом Кренек.
Эта древняя шутка смеха не вызвала. Точно так же Кренек шутил и в Луизиане, и в Фернане, и в Палермо…
Майкл ел с аппетитом, слушая рассказ Ноя о том, что случилось за годы, разделившие Флориду и лагерь пополнения пехоты. Майкл внимательно рассмотрел фотографию сына Ноя («Двенадцать баллов, – пояснил Ной. – У него уже семь зубов»), узнал о смерти Коули, Донелли, Рикетта, о том, как опозорился капитан Колклу. И к полному своему изумлению, почувствовал, что страшно тоскует по старой роте, которую с такой радостью покидал во Флориде.
Ной сильно изменился. Совершенно не нервничал. Да, он здорово похудел и постоянно кашлял, но при этом прочно стоял на ногах, нашел свое место в мире, обрел мудрость и спокойствие зрелого мужчины, и в сравнении с ним Майкл чувствовал себя мальчишкой. Говорил Ной ровно, без горечи, от прежнего фонтана едва сдерживаемых эмоций не осталось и следа. И Майкл понимал, что Ной, если переживет войну, в отличие от него встретит мирную жизнь во всеоружии.