Поужинав, они помыли котелки, с удовольствием закурили дешевые сигары из пайка и неспешно зашагали во тьме к палатке Ноя под музыкальный перезвон висевших сбоку котелков.
В этот вечер в лагере показывали кино, «Девушку с обложки» с участием Риты Хэйуорт, и все солдаты, которые жили в одной палатке с Ноем, отправились любоваться прелестями голливудской звезды. Майкл и Ной сидели на койке Ноя в пустой палатке и курили, наблюдая за поднимающимся к потолку дымком.
– Завтра я ухожу, – поделился своими планами Ной.
– Правда? – Майкл искренне огорчился. В нем с новой силой закипела злость на армию. Разве так можно: внезапно сталкивать с друзьями и тут же их отнимать. – Твоя фамилия в списке на отправку?
– Нет, – спокойно ответил Ной. – Я ухожу сам.
Майкл затянулся, выпустил струю дыма.
– В самоволку?
– Да.
Господи, подумал Майкл, вспомнив, что Ной сидел в тюрьме. Неужели ему этого мало?
– В Париж?
– Париж меня не интересует.
Ной наклонился и достал из вещмешка две пачки писем, аккуратно перетянутых резинками. Одну, где адреса на конвертах были написаны женским почерком, он положил на кровать.
– От жены, – пояснил Ной. – Они приходят каждый день. А эти письма… – он помахал второй пачкой, – от Джонни Бурнекера. Он пишет, как только выдается свободная минутка. И каждое письмо заканчивается фразой: «Ты должен вернуться сюда».
– Понятно. – Бурнекера Майкл помнил смутно. Вроде бы высокий, худощавый светловолосый парень с румянцем во всю щеку.
– У Джонни навязчивая идея, – продолжал Ной. – Он думает, если я вернусь и останусь с ним, мы оба выйдем из этой войны живыми. Он удивительный человек. Самый лучший из тех, кого мне довелось встретить за свою жизнь. Я должен к нему вернуться.
– А почему для этого надо уходить в самоволку? – спросил Майкл. – Почему не пойти в канцелярию роты и не попросить, чтобы тебя направили в прежнюю часть?
– Я ходил, – ответил Ной. – Но этот перуанец предложил мне катиться ко всем чертям. Он, мол, очень занят. Заявил, что здесь не бюро по трудоустройству, поэтому я поеду туда, куда меня пошлют. – Ной повертел в руках пачку писем Бурнекера. Бумага сухо зашуршала. – А ведь я побрился, выгладил форму, начистил «Серебряную звезду». На него это не произвело ни малейшего впечатления. Так что я ухожу после завтрака.
– Ты наживешь кучу неприятностей.
– Отнюдь. – Ной покачал головой. – Такое случается каждый день. Вот вчера ушел капитан четвертой роты. Надоело ему болтаться здесь без дела. Он взял с собой только вещевой мешок. Остальные его вещи ребята продали французам. Военную полицию интересуют только те, кто пытается пробраться в Париж. Если ты идешь к фронту, тебе и слова не скажут. Нашей ротой командует лейтенант Грин. Я слышал, он уже капитан. Отличный парень, он уладит все формальности. Я уверен, что мое появление его только обрадует.
– Ты знаешь, где они? – спросил Майкл.
– Я выясню. Это несложно.
– А ты не боишься снова попасть в передрягу? Как после той истории в Штатах?
Ной улыбнулся:
– Дружище, после Нормандии я уже ничего не боюсь. Во всяком случае, армии Соединенных Штатов меня не удастся испугать.
– Ты подставляешься.
Ной пожал плечами:
– Как только в госпитале мне сказали, что я не умру, я написал Джонни Бурнекеру, что обязательно вернусь. Он меня ждет. – Решимость, прозвучавшая в голосе Ноя, делала бесполезными дальнейшие уговоры.
– Тогда счастливой тебе посадки. Передай привет ребятам.
– А почему бы тебе не пойти со мной?
– Что?
– Пойдем со мной, – повторил Ной. – Куда больше шансов выжить, если ты попадешь в роту, где у тебя будут друзья. Ты же хочешь вернуться с войны живым, не так ли?
– Да. – Майкл еле заметно улыбнулся. – Пожалуй, хочу.
Он не стал говорить Ною, что иной раз его охватывало полное безразличие и тогда он не видел особой разницы между жизнью и смертью. Один исход ничем не отличался от второго. Такое чувство накатывало на него в Нормандии, в темные, дождливые ночи, когда ему казалось, что он не приносит никакой пользы, а война на самом деле – огромное, растущее кладбище, ее предназначение – плодить новые жертвы. Майкл не рассказал Ною и об унылых днях в госпитале в Англии, где его окружали искалеченные на полях сражений во Франции да умелые, но бессердечные врачи и медицинские сестры, которые не разрешили ему даже на сутки съездить в Лондон, которые видели в нем не человека, нуждающегося в утешении и сострадании, а пациента с медленно заживающей ногой. И ногу эту им хотелось как можно быстрее подлатать, чтобы отправить ее хозяина на фронт.