– Конечно, я не возражаю против того, чтобы вернуться с войны живым. Хотя по правде говоря, у меня такое ощущение, что через пять лет после войны мы будем сожалеть о пуле, которая пролетела мимо.
– Я не буду! – отрезал Ной. – Не буду. И у меня никогда не возникнет такого ощущения.
– Конечно. – Майкла вновь одолело чувство вины. – Извини, не следовало мне этого говорить.
– Если тебя посылают на фронт с пополнением, твои шансы на выживание ничтожны, – продолжал Ной. – Все старые солдаты – друзья, они чувствуют ответственность друг за друга и всеми силами стараются уберечь товарища от беды. А это означает, что все самые тяжелые, самые опасные задания перекладываются на пополнение. Сержант даже не запомнит твоей фамилии. Ему на тебя наплевать. Тобой пожертвуют ради спасения старичков и будут ждать следующего пополнения. Если ты попадаешь в новую роту один, тебя будут ставить в каждый дозор, затыкать тобой каждую дыру. А если вы попадете в серьезный переплет и встанет вопрос, кого спасать, тебя или старичка, как, по-твоему, они разрешат эту дилемму?
Ной говорил страстно, убедительно, его черные глаза пристально вглядывались в лицо Майкла. И Майкла тронула проявленная забота. «В конце концов, – подумал Майкл, – я практически ничем не помог ему во Флориде, да и жене не оказал никакой поддержки. Знает ли эта хрупкая черноволосая женщина, какие речи ведет ее муж на сырой равнине под Парижем? Представляет ли она себе, сколько ему пришлось передумать в эту дождливую осень, чтобы найти единственно верное решение, которое дает ему хоть какую-то надежду вернуться с войны живым, обнять ее, подержать сына на руках… Что знают об этой войне в Америке? Пишут ли корреспонденты о лагерях пополнения пехоты в статьях, которые публикуются за их подписью на первых полосах газет?»
– Без друзей никак нельзя! – горячо убеждал его Ной. – Если они отправят тебя, куда захотят, если рядом не будет друга, который прикроет тебя, – это конец.
– Хорошо. – Майкл положил руку на худенькое плечо Ноя. – Я уйду с тобой.
Но, произнося эти слова, он сильно сомневался в том, что друг необходим именно ему.
Глава 34
Какой-то военный священник подсадил их в свой джип, когда они миновали Шато-Тьери. День вновь выдался пасмурным, и над старыми памятниками кладбищ прошлой войны и проволочными заграждениями нынешней витал дух запустения.
Священник, довольно молодой человек, судя по акценту – южанин, оказался очень разговорчивым. Служил он в полку истребителей П-51 и сейчас ехал в Реймс, чтобы выступить в качестве свидетеля в военно-полевом суде, где слушалось дело одного пилота.
– Бедный мальчик, – говорил священник. – Лучшего парня трудно себе представить. И у него прекрасный послужной список. Двадцать два боевых вылета, один самолет противника он сбил точно, еще два – предположительно. И хотя полковник лично просил меня не выступать в суде, я считаю, что мой христианский долг – приехать туда и высказаться.
– За что его судят?
– Чуть не сорвал вечер, который устраивал Красный Крест, – ответил священник. – Помочился на пол во время танца.
Майкл улыбнулся.
– Поведение, недостойное офицера, как заявляет полковник. – Священник повернулся к Майклу, забыв про дорогу. – Конечно, мальчик перебрал, и я не знаю, о чем он в тот момент думал. Но я лично заинтересован в этом деле. Я долго переписывался с офицером, которому поручена защита. Очень умный парень, прихожанин епископальной церкви, до войны работал адвокатом в Портленде. Да, сэр. И полковник не заткнет мне рот. Я выскажу все, что считаю нужным, и он это знает. Если кто и имеет право обвинять этого мальчика в недостойном поведении, то только не полковник Баттон. – Голос священника переполняло негодование. – Я собираюсь рассказать в суде о поведении полковника на танцах в Далласе, на родине, в сердце Соединенных Штатов Америки, в присутствии американских женщин. Вы можете мне не верить, но полковник Баттон, одетый в парадную форму, отлил в кадку с искусственной пальмой в танцзале одного из центральных отелей города. Я это видел собственными глазами. Дело замяли, учитывая его высокое звание. Но теперь об этом надо сказать открыто, самое время!
Пошел дождь. Вода лилась на земляные укрепления и старые деревянные столбы, к которым в 1917 году крепилась колючая проволока. Священник сбавил скорость, вглядываясь в запотевшее ветровое стекло. Ной, который сидел на первом сиденье, двигал взад-вперед ручной «дворник», сметая со стекла воду. Они проехали огороженный клочок земли с десятью могилами французов, погибших при отступлении 1940 года. На некоторых могилах лежали поблекшие от времени искусственные цветы, на деревянном пьедестале под стеклянным колпаком стояла небольшая статуя какого-то святого. Майкл отвернулся от священника, думая о том, как тесно переплелись на этой земле две войны.