Охранники, которые защищали здание, уже сдались и теперь парами выходили из дверей. На какое-то время освободившиеся заключенные притихли, глядя на своих тюремщиков. А потом здоровенный лысый мужчина выхватил из кармана ржавый нож. Он что-то выкрикнул по-польски, схватил ближайшего охранника и начал пилить ему горло. Нож был тупой, так что ему пришлось долго возиться. Охранник, которого убивали, не сопротивлялся и не кричал. Похоже, пытки и смерть давно уже стали здесь рутиной, поэтому даже жертвы не видели в происходящем ничего удивительного. Все уже знали, что просить о пощаде смысла нет, а потому не сотрясали зря воздух. Вот и охранник, мужчина лет сорока пяти, по виду мелкий чиновник, просто повис на своем убийце, глядя ему в глаза, их лица почти соприкасались, а когда нож наконец-то перерезал сонную артерию, тихо соскользнул на лужайку.
Эта смерть послужила сигналом к истреблению остальных охранников. За отсутствием оружия их просто затаптывали. Кристиан стоял с закаменевшим лицом, боясь выразить бушующие в нем чувства и не решаясь уйти, потому что одноглазый уже высился у него за спиной.
– Ты… – услышал Кристиан голос одноглазого и почувствовал, как его пальцы щупали полосатую куртку. – Я хочу поговорить с…
Тут Кристиан рванулся вперед. Старик комендант прижался к стене у двери, до него еще не успели добраться. Комендант просто стоял, вытянув руки перед собой, и то приподнимал, то опускал их, как бы призывая заключенных успокоиться. А заключенные, кожа да кости, собирались с силами, чтобы убить его. Кристиан протиснулся к коменданту, схватил его за горло.
– О Боже! – громко выкрикнул тот, удивив Кристиана, потому что остальные предпочитали умирать молча.
Кристиан выхватил нож, одной рукой прижал коменданта к стене и быстро перерезал ему горло. Хлынула кровь. Вытерев руку о китель коменданта, Кристиан отпустил его. Безжизненное тело упало на землю. Кристиан обернулся, чтобы посмотреть, следит ли за ним одноглазый. Но тот уже ушел, убедившись в беспочвенности своих подозрений.
Кристиан вздохнул, не выпуская ножа из руки, вновь поднялся по ступеням к двери в административный корпус и прошел в кабинет коменданта. Тут и там ему попадались трупы, в комнатах освобожденные узники переворачивали столы и разбрасывали бумаги.
В кабинете коменданта он застал четверых. Дверь в чулан была открыта. Полуголый человек лежал там, где его оставил Кристиан. Бывшие заключенные по очереди прикладывались к графинчику с коньяком, стоявшему на столе коменданта. Когда графинчик опустел, один из них сбросил со стены альпийский пейзаж.
На Кристиана никто внимания не обращал. Он наклонился, достал из-под дивана свой автомат.
Мимо бесцельно слоняющихся в вестибюле людей Кристиан направился к выходу. Многие уже успели вооружиться, поэтому Кристиан спокойно нес свой «шмайсер» в руках. Шел он медленно, стараясь все время оставаться в гуще людей, не выделяясь из толпы. Ему не хотелось, чтобы какой-нибудь востроглазый лагерник заметил, что волосы у него длиннее, чем у всех, да и на дистрофика он никак не тянет.
Кристиан добрался до ворот. Охранник средних лет, который встретил его и пропустил в лагерь, распластался на колючей проволоке, на его мертвом лице застыло некое подобие улыбки. У ворот толпились заключенные, но лишь несколько человек вышли за территорию лагеря. Словно на этот день они уже сделали все, что могли. Освобождение из бараков полностью реализовало их представление о свободе. Они стояли у ворот, смотрели на зеленые поля, на дорогу, по которой должны были прийти американцы и сказать им, что делать дальше. А может, слишком сильные чувства связывали их с этим местом, и теперь, в момент избавления от оков, сковывавших не только тело, но и разум, они не находили в себе сил покинуть лагерь, чувствовали, что должны остаться и еще раз, уже по собственной воле, тщательно изучить этот клочок земли, обнесенный колючей проволокой, где они страдали и где дали волю мести.
Кристиан протолкался через заключенных, столпившихся у тела мертвого фольксштурмовца, и с автоматом в руках зашагал по дороге навстречу американцам. Он не решился идти в противоположную сторону, в глубь Германии, опасаясь, что кто-то из заключенных это заметит и натравит на него толпу.
Шел Кристиан быстро, слегка прихрамывая, дышал глубоко, чтобы свежий весенний воздух очистил легкие от лагерной вони. Он очень устал, но не сбавлял шага. И лишь когда лагерь скрылся из виду, свернул с дороги. По зеленым полям он обогнул лагерь, добрался до леса. На деревьях уже набухли почки, ноздри щекотал запах сосны, на земле расцвели маленькие розовые и лиловые лесные цветы. Впереди он увидел дорогу, пустынную, залитую солнцем. Но усталость каменной плитой придавливала к земле. Идти дальше он не мог. Кристиан снял провонявшую потом и хлоркой одежду заключенного, свернул ее в узел и бросил под куст. Потом лег, положив голову на большой корень сосны, поскольку другой подушки не нашлось. Молодая травка, пробившаяся сквозь опавшую листву и хвою, была такой зеленой и свежей. Над его головой две птички что-то пели друг другу, а когда они перепрыгивали с ветки на ветку, между ними трепыхалось сине-золотое небо. Кристиан вздохнул, вытянулся и мгновенно уснул.