– Что еще?
– Я хочу доложить о солдате сто сорок седьмого саперного батальона, на которого необходимо наложить дисциплинарное взыскание.
– Назови фамилию писарю. Я сообщу куда следует.
– Слушаюсь, господин лейтенант. – Кристиан подошел к писарю и подождал, пока тот составит рапорт о том, что, согласно сообщению сержанта Кристиана Дистля, рядовой Ганс Рютер вел себя неподобающим образом в общественном месте и был одет не по форме.
– Его ждут серьезные неприятности, – авторитетно заявил писарь. – Как минимум месяц без увольнительной.
– Возможно, – пожал плечами Кристиан и вышел из полицейского участка.
Направившись к дому Коринн, он на полпути остановился. «Бред какой-то, – подумал Кристиан, – да на хрен мне теперь нужна эта баба?»
И он не торопясь зашагал в обратную сторону. Задержавшись у витрины ювелирного магазина, он оглядел выставленные колечки с маленькими бриллиантами и золотой кулон с крупным топазом. Глядя на топаз, Кристиан подумал: «Гретхен бы этот кулон понравился. Интересно, сколько он стоит?»
Глава 8
В холле, на ступенях, на лестничных площадках толпились юноши и молодые мужчины. Они курили, привалившись к стене, плевали на пол. Грязный, холодный коридор, провонявший потом и общественным сортиром, гудел от громких голосов.
– …Вот я, Винсент Келли, и прибыл в гости к Дяде Сэму. Сижу, понимаешь, слушаю футбол, а тут репортаж перебивает этот говнюк и объявляет, что япошки разбомбили Хикэм-Филд. Я так разнервничался, что больше не смог слушать футбол, и спрашиваю жену: «А где этот гребаный Хикэм-Филд?» Это были мои первые слова в этой войне.
– …Какая разница, все равно они доберутся до любого из нас. Мой девиз – не хлопай ушами. Мой папаша в прошлую войну служил в морской пехоте и всегда говорил: «Все блага перепадают тем, кто приходит первым». На прошлой войне только так и было. Не надо быть умным, главное – не опоздать.
– …А я не прочь побывать на этих островах. Терпеть не могу зимний Нью-Йорк. Летом-то им пришлось бы меня поискать. К тому же работаю я в газовой компании, так что едва ли армия будет хуже.
– …Давай выпьем. Война – это клево. Деваха, у которой я вчера был, сразу заахала: «Боже ты мой, они убивают американских парней!» А я ей и говорю: «Завтра же иду на призывной пункт, чтобы защитить демократию, Клара». Она заплакала, и я трахнул крошку в ее же собственной спальне, под портретом мужа в парадной морской форме. Я три недели пытался уложить ее в постель, но всякий раз получал от ворот поворот. Зато прошлой ночью она напоминала разъяренную тигрицу. Подмахивала с таким патриотизмом, что уж и не знаю, как выдержали пружины матраса.
– …Нет, не нужен мне этот флот. Хочу попасть туда, где можно зарыться в землю.
Ной стоял среди этих патриотов, терпеливо ожидая, когда с ним побеседует офицер, ведающий призывом. Поздним вечером он отвез Хоуп домой, и после того, как сообщил ей о своем решении, у них состоялся неприятный разговор. В результате спал он плохо, проснулся от кошмара, который давно уже преследовал Ноя: его ставили к стенке и расстреливали из автомата. Встал он затемно и поехал на Уайтхолл-стрит, надеясь проскочить до того, как призывной пункт будет осажден толпой добровольцев. А теперь, оглядываясь по сторонам, он никак не мог взять в толк, почему всех этих людей не призвали в положенный срок. Однако Ной чувствовал себя таким разбитым, что даже не пытался найти ответ на этот вопрос. В дни, предшествовавшие нападению японцев, он старался не заглядывать в будущее, но его совесть, должно быть, давно уже приняла решение. И когда началась война, он не колебался ни секунды. Как честный гражданин, как человек, убежденный в справедливости этой войны, как враг фашизма, как еврей… Ной покачал головой. Снова-здорово. Последнее ни при чем. Эти люди в большинстве своем не евреи, однако они пришли сюда в половине седьмого утра, на второй день войны, готовые умереть. Ной понимал, что о них нельзя судить по их разговорам. В действительности они лучше. А все эти грубые шутки, циничные расчеты – не более чем ширма, неловкие попытки скрыть истинную глубину чувств, которые привели их сюда.
«Хорошо, тогда я пришел сюда как американец», – решил Ной. Он не желал выделять себя в какую-то особую категорию. «Может быть, – подумал он, – я попрошу отправить меня на Тихий океан. Воевать не с немцами, а с японцами. Доказывая тем самым, что я записался добровольцем не из-за того, что я еврей… Ерунда, ерунда. Куда меня пошлют, туда и пойду».