Ной медленно поднялся на палубу парома, прошел мимо военного полицейского с винтовкой и в зимней шапке-ушанке. Обратно паром шел практически пустым. Все остальные, с горечью думал Ной, когда паром, названный именем давно умершего генерала, пересекал черную полоску воды, приближаясь к сверкающему огнями городу, плывут сейчас в другую сторону.
Ной сразу поехал к Хоуп, но не застал ее дома. Дядюшка, сидевший на кухне в нижнем белье и, как обычно, читавший Библию, недоброжелательно глянул на Ноя, которого невзлюбил с первого дня знакомства.
– А ты откуда? Я думал, тебя уже произвели в полковники.
– Вы не будете возражать, если я посижу здесь и подожду Хоуп?
– Посиди, почему не посидеть. – Дядя почесал под мышкой. Локоть его лежал на открытой странице. В тот вечер он читал Евангелие от Луки. – Только я не уверен, что Хоуп придет сегодня домой. Очень уж она стала легкомысленная, о чем я и написал ее родителям в Вермонт. Хоуп словно забыла, что на ночь следует приходить домой. – Он мерзопакостно усмехнулся. – А вот теперь, когда ее дружок подался в армию, она, должно быть, подыскивает ему замену. Или ты думаешь иначе?
На плите грелся кофейник, перед дядей стояла наполовину выпитая чашка. От запаха кофе желудок Ноя свело: он с утра ничего не ел. Но дядя не предложил ему кофе, а просить Ной не стал.
Он прошел в гостиную и уселся в обитое велюром кресло с дешевыми кружевными салфетками на ручках и спинке. День выдался очень уж долгим, лицо горело, исхлестанное холодным ветром, и Ной заснул, сидя в кресле. Он не слышал, как дядя громко шаркает ногами на кухне, стучит чашкой по блюдцу и гнусавым, скрипучим голосом читает вслух Библию.
Разбудил его лишь скрип открываемой двери-решетки, скрип, который он узнал бы среди тысячи звуков. Ной открыл глаза и поднялся с кресла в тот самый момент, когда Хоуп медленно и устало вошла в комнату. На мгновение она остановилась, увидев его, застывшего посреди гостиной, потом подбежала, бросилась ему на грудь. Ной обнял ее, прижал к себе.
– Ты здесь, – прошептала Хоуп.
Дядя с треском захлопнул дверь из гостиной в кухню, но ни один из них даже бровью не повел.
Ной потерся щекой о волосы Хоуп.
– Я все это время была в твоей квартире. Смотрела на твои вещи. Ты не позвонил ни разу за целый день. Что случилось?
– Меня не взяли в армию, – ответил Ной. – У меня рубцы на легких. Туберкулез.
– Боже мой! – ахнула Хоуп.
Глава 9
Майкла разбудил стрекот газонокосилки. Он открыл глаза в незнакомой постели, какое-то время вспоминал, как он сюда попал, что делал вчера. Спальню заполнял запах свежескошенной калифорнийской травы. «Должно быть, – говорил вчера его приятель-сценарист, наслаждаясь предзакатным солнцем у кромки плавательного бассейна в Палм-Спрингс, – человек двадцать пишут сейчас одно и то же. Дворецкий приносит в сад чай и спрашивает хозяина: «Вам с лимоном или молоком?» Тут подходит маленькая девятилетняя девочка и говорит: «Папа, настрой, пожалуйста, радио. Я не могу поймать сказку. Какой-то дядя все время говорит о Перл-Харборе. Папа, Перл-Харбор – это там, где живет бабушка?» Затем она наклоняет куклу и та пищит: “Мама”».
Глупо, подумал Майкл, но очень уж похоже на правду жизни. Судьбоносные события сообщают о себе расхожими штампами. Вот и известие о вселенской катастрофе не ворвалось, а застенчиво вошло в размеренную жизнь. К тому же это произошло в воскресенье, когда люди отдыхали после праздничного обеда, вернувшись из церкви, где усердно молили Господа о мире. Враг, казалось, получал дьявольское наслаждение, выбирая воскресенье для нанесения своих самых жестоких ударов. Аккурат после субботних пьянства и блуда и утреннего общения со Всевышним, предваренного стаканом минералки.
Сам Майкл под жарким солнцем играл в теннис с двумя солдатами с военной базы в Марч-Филд. Но довести партию до конца не удалось. Из здания клуба появилась женщина и сказала: «Вы бы зашли послушать радио. Помехи ужасные, но вроде бы я услышала, что на нас напали японцы». Солдаты переглянулись, положили ракетки и направились к клубу. Они тут же собрали свои вещи и уехали в Марч-Филд. Ни дать ни взять бал перед битвой у Ватерлоо. Галантные молодые офицеры вальсируют, целуют дам с обнаженными плечами и мчатся в развевающихся плащах во фландрскую ночь к своим пушкам на взмыленных лошадях, в топоте копыт и звоне сабель. Мчатся уже больше ста лет. На самом-то деле все наверняка было не так, но Байрон больно уж здорово написал об этом. И верим мы, естественно, ему. А как описал бы Байрон то утро в Гонолулу и следующее, в Беверли-Хиллз?