Майкл намеревался провести в Палм-Спрингс еще три дня, но после той незаконченной теннисной партии заплатил по счету и помчался в Лос-Анджелес. Ни развевающихся плащей, ни взмыленных коней, лишь взятый напрокат «форд», верх которого откидывался нажатием кнопки. И ждала его не битва, а арендованная квартира на первом этаже с видом на плавательный бассейн.
Газонокосилка стрекотала буквально у самого окна, выходившего на маленькую лужайку. Майкл повернулся и посмотрел на газонокосилку и на садовника, маленького японца лет пятидесяти, согнутого, тощенького, потратившего лучшие годы своей жизни на уход за травой и цветочными клумбами других людей. Он, как автомат, следовал за газонокосилкой, худенькие ручки крепко сжимали рукоятки.
Майкл усмехнулся. Хорошенькое дело, просыпаешься на следующее утро после того, как японские самолеты разбомбили американский флот… и видишь японца, наступающего на тебя с газонокосилкой наперевес. Потом Майкл пригляделся к садовнику повнимательнее, и улыбка сползла с его лица. Садовник мрачно смотрел прямо перед собой, страдание исказило его черты, словно ему только что сообщили, что он болен тяжелой и неизлечимой болезнью. Майкл вспомнил, как неделю назад японец выкашивал ту же лужайку с радостной улыбкой на устах, он что-то напевал себе под нос, обрезая олеандровый куст под окном.
Майкл поднялся и подошел к окну, застегивая пижаму. Стояло ясное, золотое утро, воздух был напоен свежестью южнокалифорнийской зимы. Ярко зеленел газон, желтые и красные георгины, высаженные вдоль каменного бордюра, напоминали яркие пуговицы на зеленом сукне. Садовник отдавал предпочтение строгим прямым линиям, наверное, следуя только ему известной восточной традиции, и треугольные клумбы очень походили на пирамиды из шаров на бильярдном столе.
– Доброе утро, – поздоровался Майкл. Он не знал имени садовника. Вообще не знал японских имен. Кроме одного – Сессуи Хайякава, кинозвезда давно минувших дней. Интересно, что поделывал в это утро старина Сессуи Хайякава?
Садовник остановил газонокосилку и посмотрел на Майкла, приветствие которого вырвало его из глубокой задумчивости.
– Да, сэр. – Голос японца был бесстрастным, пронзительным, без единого намека на теплые чувства. Но в маленьких черных глазах, затерявшихся среди мелких коричневых морщинок, читались, как показалось Майклу, растерянность и мольба. И Майклу захотелось сказать что-то сочувственное, ободряющее этому трудолюбивому стареющему эмигранту, который внезапно, в одну ночь, очутился в стане врагов и на которого теперь возложат вину за вероломное нападение, совершенное за три тысячи миль от садика, где он поддерживал идеальный порядок.
– Плохо дело, да?
Садовник тупо таращился на Майкла, словно не понимая, о чем ему толкуют.
– Я про войну.
Японец пожал плечами:
– Почему плохо? Все говорят: «Гнусная Япония, проклятая Япония». Но все же не так. Вот раньше: Англия хочет – она берет, Америка хочет – она берет. Теперь хочет Япония. – Ледяной взгляд садовника стал откровенно вызывающим. – И она берет.
Японец повернулся, развернул газонокосилку и вновь покатил ее перед собой. Срезанная трава зелеными брызгами полетела мимо его лодыжек. Майкл несколько секунд смотрел на его смиренно согнутую спину, удивительно мускулистые ноги в обрезанных по колено рваных джинсах и морщинистую, черную от загара шею над вылинявшей футболкой, а потом пожал плечами. Возможно, во время войны добропорядочный гражданин обязан сообщать о подобных высказываниях в компетентные органы, ведь стареющий садовник в плохонькой одежонке может на самом деле оказаться капитаном первого ранга Императорского флота Японии, который дожидается прибытия японской эскадры на рейд бухты Сан-Педро… Майкл заулыбался. Современному человеку никуда не деться от тлетворного влияния кино.
Он закрыл окно и пошел в ванную бриться. Стоя перед зеркалом, Майкл попытался составить план на будущее. В Калифорнию он приехал с Томасом Кахуном, чтобы подобрать актеров для пьесы, которую тот продюсировал, а заодно обсудить необходимые изменения в сценарии с драматургом Милтоном Слипером. Редактировать свою пьесу Слипер мог только вечерами, потому что весь день писал киносценарии для «Уорнер бразерс». «В двадцатом веке на творческие личности огромный спрос, – едко высказался по этому поводу Кахун. – Гете мог работать над пьесой целый день, Ибсен и Чехов тоже, а вот у Милтона Слипера свободны только вечера».