– Вы можете выбросить что угодно, хоть свой ботинок, далеко-далеко в море. Но будьте уверены: завтра с утра его принесёт волнами обратно. Попробуйте, если не верите мне.
Старуха обошла Лани и подозвала рукой настоятеля. Выудив из-под большого мешка солому, она принялась её совать под бока скотине, чтобы той сделалось удобнее.
– Значит, Бенджи не уплывал и не падал со скалы. Вывод только один: он по-прежнему на острове.
– Слушайте, у нас о нём говорить не принято, – раздражительно отозвалась старуха. – Не докучайте мне им! Куда он делся – дело десятое. Одно я знаю точно: после его исчезновение проклятье коснулось Мори, и мы застали этот чудовищный голод!
Фланаган усмехнулся, принимая заявление Мэгги за шутку. Однако, заглянув в её беспокойные глаза, он убедился, что старуха твердила про проклятье на полном серьёзе.
– Весь мир голодает. На большой земле вообще творится невесть что. Это из-за войны, вы ведь понимаете? – спросил Алистер. – Бенджи тут ни при чём.
– Вы не знаете Мори, – обиженно ответила старушка.
– Ладно, пусть будет так, – отмахнулся Алистер и взглянул на родившегося телёнка. – Как вы назовёте его?
Лицо хозяйки вновь просияло, и она довольно закивала головой. Фланаган добродушно заулыбался в ответ.
– Не знаю, как бы справилась без вас. Этот малыш обязан вам своим рождением.
– Вовсе нет. Я чуть ему ноги не сломал.
– Думаю назвать его Алистером, – заявила Мэгги, лукаво взглянув на настоятеля. – Надеюсь, вы не против?
Задумчивый Алистер Фланаган возвращался домой, когда солнце стояло уже высокого над горизонтом. Было оно белесым, лучи от него трепыхались на неровной земле, спотыкаясь о камни и щебень на дорогах. Воздух морозом бил в нос, отчего каждый вдох отдавался болью в голове пастыря. Ноги его были слабыми, он блуждал по песчаным тропам будто в никуда, пытаясь отыскать среди холмов свой дом. Ему ранее никогда не приходилось принимать участие в растеле, однако теперь на Мори сделалось на одного Алистера больше. От такой мысли тёплая улыбка заиграла на бледном настоятельском лице. Да, местные обитатели не лишены порока, впрочем, как и люди с большой земли. Однако их неясная и временами сбивающая с толку отзывчивость напоминала Фланагану о чём-то давно позабытом. Чувство это смутно отзывалось в душе священника, заигрывало на кончиках мозолистых пальцев и мурашками закрадывалось куда-то за шиворот.
VI
То утро было пасмурным. Как и прочие на Мори. Казалось, словно тучи заволокли небосвод над островом плотной пеленой, отчего солнечным лучам впроредь удавалось проглянуться сквозь облака. Хмарь походила на полотно художника, уставшего от своего же произведения, чьи мазки казались ленивыми и неряшливыми, но вместе с тем не лишёнными особо тоскливого изыска. Однажды Алистеру даже удалось услыхать мотор самолёта, до того близко, будто пролетал тот над самой его макушкой. Но и его разглядеть не удалось сквозь тугие слои туч. Чего же это самолёты забыли в такой глуши? Может, облетали стороной вражеские?
Обиталище нового пастыря выглядело жалким, даже если сравнить его с загоном для свиней. Было оно до того крошечным, что рослому Фланагану приходилось передвигаться в сарае с вечно согнутой шеей, отчего он сам будто бы тут же мельчал на глазах. Руки его худели в широких рукавах, а просторный размах плеч скудел с каждым вдохом. Но это не помешало настоятелю вычистить старую лачугу до блеска. Разобрав хлам в церкви, Алистер присвоил несколько горшков, расставив их в спальне, чтобы с крыши не текло от вечных ливней. Сносных досок для стен священник так и не нашёл, но решил, что плыть на лесопилку на соседний остров было бы слишком затратно. Да и кто знает, может, древесины и на большой земле совсем не осталось. Даже парочки жалких досок. Фланаган давно не получал вестей оттуда, а потому и не знал, чего следовало ожидать.
Переезжать в покои служителя при церкви Алистер не спешил. Та пустовала, да и неясная ему самому порядочность не позволила занимать покои, покуда не соберутся морийцы на воскресную службу. Они-то и сами не желали его туда пускать. А возможно, дело было в кое-чём другом. Вот и приходилось умещаться в ветхом сарае. В единственной комнате уместился матрас на старой циновке и сундук. Условия были ужасными: будто ирландцы взяли в плен приезжего священника. Опорожняться приходилось на улице, как и умываться – лохань умещалась тоже только снаружи. До зимы оставалось мало времени, но Фланаган всеми силами надеялся перенести свои скудные пожитки в церковь, а то так и от морозов помереть было недолго.