– Я уже совершенно пьяна, поэтому не проси меня заткнуться. Скиф тебя предупреждал, – она пожала плечами, легковесно оправдывая свое неуёмное любопытство.
Кир чуть улыбнулся.
– Точно пьяна?
– Кажется, да. Кажется, я люблю виски…
– А я люблю, когда ты сверху.
Ева привстала на колени, придвинулась к нему ближе и села на его бедра, оседлав сверху, как он и говорил.
– Спал? – еще раз спросила она, сама не зная зачем.
– Нет. Не спал.
Она удовлетворенно хмыкнула и сделала из своего бокала еще один обжигающий глоток. Кир не дал ей ничем закусить, пригнул к себе за шею и прижался к губам. Быстро, сначала жестко. Потом мягче. И медленно стал целовал, пробуя на вкус ее губы и язык. Пока горечь алкоголя не растворилась в этом поцелуе.
– Огонь, – сказала Ева, оторвавшись от него для вздоха. – Это даже лучше, чем лимон с перцем.
– Тогда давай еще…
Кир сел на постели и, дотянувшись до бутылки, стоящей на прикроватной тумбочке, плеснул им обоим в бокалы еще немного янтарной жидкости.
– Мы теперь будем закусывать поцелуями?
Ева сделала небольшой глоток. Лед, растворяясь, постепенно разбавлял алкоголь, и теперь виски не был таким крепким, как вначале.
– Будем. Поцелуями…
Скальский остановил взгляд на ее мягких полураскрытых губах. Снова запустив пальцы в волосы, надавил на затылок и жадно приник к ее рту.
Глубокие, долгие, они не прекращались. Неистовые поцелуи, медленные. Такие возбуждающие, что впору умереть от сексуального желания. От дикой жажды.
Потом Кир оторвался от нее, чтобы сделать очередной глоток. Воздуха. Виски.
– А-а-а, я поняла… «Я была немного пьяна и сама полезла к тебе целоваться…» Так ты хочешь? Как в нашей истории?
– Угу, – потерся губами о ее шею.
Потом стал целовать горячую кожу. Хрупко, едва касаясь, вызывая всплеск новых ощущений. Нежность, с которой он это делал, казалась невозможной. Ева чувствовала себя беспомощной, внезапно одурманенной. Безумной.
– У меня была другая мысль, но так тоже можно.
– Везет тебе... Еще какие-то мысли есть в голове... В моей ничего не осталось... – Ева издала глубокий вздох.
Кир, глухо рассмеявшись, забрал у нее стакан и поставил на тумбочку, свой отправил туда же.
– Я правда улетела. Серьезно… – прошептала она и прижала ладони к его лицу, ощущая шероховатость небритой кожи.
– Главное – потом вернуться. Секс с демоном штука опасная… – не утруждая себя расстегиванием пуговичек, Кир снял с нее рубашку через голову.
Ева попыталась стянуть с него штаны, он приподнял бедра, и его спортивные брюки тут же оказались на полу.
Ей нравилось, что он делал с ней. С ее телом. Душу Молоху опасно доверять – душу он сожрет и не подавится. А вот с женским телом он обращался умело. Хорошо знал, как трогать и гладить. Где кончиками пальцев, а где ладонью. Языком ласкать или губами. До полного безволия, бесконечного падения и такого же полета. Никаких условностей, никакого стеснения. Откровенно, каждым жестом доводил до пика возбуждения. Целовал каждый изгиб, каждую впадинку, все самые чувствительные места.
– Бес… Ты точно бес… – прошептала Ева, с тяжелым выдохом падая на спину.
Податливая и мягкая. Совершенно безвольная. С припухшими искусанными губами, она шире раздвинула бедра, чувствуя на их внутренней стороне легкие покусывания.
Готовясь в очередной раз потерять себя и окружающую реальность, Ева натянулась, как струна, и вздрогнула от прикосновения языка к болезненно набухшему клитору. От сладостного, невыносимого ощущения. Нового, ни с чем не сравнимого.
– Сладкая моя девочка… – он поцеловал ее живот, двигаясь вверх.
Припал к ней, мучая рот долгим поцелуем. Она почувствовала на его губах и языке свой вкус, застонала и настойчиво надавила ему на плечи. Чтобы там, где сейчас ее ласкали его умелые пальцы, снова оказался язык. Кир, слыша ее мучительный протестующий стон, провел влажную дорожку по ее животу, с этой лаской и себя подводя к той грани безумия, за которой удовольствие смешивается с болью.
Сладкая и обволакивающая. Дрожащая от каждого прикосновения языка. Мокрая и вкусная…
Он мучил ее, слизывая сладость с влажных складок, проникая языком в каждую впадинку, в нее.
Он уничтожал. Разбивал на кусочки, разрывал на молекулы ее прежнее «я». Больно, горячо, невыносимо приятно выворачивал наизнанку.
Рвало горло от немого крика. Рушились все ее представления о самой себе.
Каждое его действие, движение, касание, каждый щелчок языка вызывали электрический разряд. Ева будто теряла сознание и рассудок. Будто умирала бесчисленное количество раз, когда он подводил ее к самой вершине, но не давал кончить.