Она разложила яичницу по тарелкам и резала хлеб, когда услышала за спиной его шаги. Находясь в легком напряжении, Ева не стала оборачиваться, боясь, что Кир заметит ее состояние.
– Доброе утро, – сказала она, не глядя на него.
Он обнял ее сзади, повернул к себе лицо и поцеловал в губы. Она замерла в его руках. Стояла смирно, будто пережидая приступ страсти.
– Полетали, да? – низко сказал он с такой интонацией, что Ева не поняла, был ли это упрек.
– Я с ножом, – объяснила она свою скованность в движениях.
– Я вижу.
– Чай, кофе? – спросила она.
– Кофе.
– С сахаром? Я кофе пью без сахара, а чай люблю сладкий.
– Я тоже.
Чувствовал ее смятение. Оно читалось по напряженным плечам, спине.
– Садись, я налью, – отложила нож.
Ева была смущена, но то были не стыд или сожаление о ночных откровениях. То был страх. Неопределенность выматывала, а Кир ничего не объяснял.
Он развернул ее к себе и стал целовать напористее, потом приподнял за талию и, продолжая целовать, унес в гостиную на диван. Там стащил с нее футболку и штаны. Хотел снова увидеть ее страстную, дрожащую и ошеломленную удовольствием…
Яичницу ели холодной. Кофе тоже остыл.
То, что Скальский провел с ней ночь, а потом остался завтракать, Еву обрадовало. Дало ощущение какой-то нормальности их отношений, человечности. Именно этого ей не хватало: общения, объятий, разговоров. Оно, конечно, исчезнет, это ложное ощущение. Испарится, как только за Киром захлопнется дверь, но в эту минуту оно необходимо ей как воздух. Чтобы не чувствовать себя шлюхой, которую он просто использует для удовлетворения своих сексуальных потребностей.
– Лук ты не ешь. А чеснок? – спросила она, заводя непринужденный, беспредметный разговор.
– В сыром виде нет.
Ева посмеялась:
– Как там Скиф сказал… Голубая кровь не позволяет.
– Изжога.
– Про папу я помню, что он физик-ядерщик. А мама?
Она не собиралась лезть к нему с личными вопросами, но у них это было единственное, о чем они могли поговорить. Больше она ничего о нем не знала, у них не было общих тем, интересов. Кроме постели, разумеется.
– Мама – доктор филологии, преподавала в университете английский язык, – ответил он, отмечая, что при общении с Евой у него неизбежно возникало чувство понимания.
О чем бы они ни говорили, это было приятно и легко. Не все люди вызывали у него такое ощущение. Потому, наверное, его не напрягало ее любопытство, и он спокойно отвечал на ее вопросы.
– Как твои интеллигентные родители пережили то, что тебя посадили?
– Отец тяжело.
– А мама?
Тут он помолчал и как-то весь переменился.
– Мама не пережила.
– Прости, – ошеломленно произнесла Ева, ругая себя за несдержанность. – Я не знала…
Скальский ничего не сказал, не оборвал ее вопросы, но ей подумалось, что разговор на этом закончится.
Однако Кир продолжил:
– Отец всю жизнь преподает. Я уже счет потерял, сколько кандидатов наук защитились под его руководством, сколько докторов. Он имеет более ста патентов на изобретения и научные открытия, является автором бесчисленного количества статей и нескольких учебников. Такие люди приходят в этот мир не для того, чтобы воспитывать детей, я давно это понял. Всегда понимал. Такие люди приходят, чтобы служить науке, раздвигать рамки существующей реальности, совершать научные открытия. Мой отец – гений. Он работает с такими материями, понимание которых обычному человеку не подвластно и недоступно. Но в обычной жизни папа бывает совершенно наивен и беспомощен, как ребенок. Как в моей ситуации, например. Вот это для него настоящая фантастика. Что-то нереальное, что он не мог осознать и принять. Он верил мне и не верил, что меня посадят. Хотя в своей области отец является значимой фигурой и имеет крепкие связи, он никого ни о чем не просил. Потом попросил. Помог по условно-досрочному выйти. Когда дошло…
Три года Скальскому дали, два отсидел. Два года – не так много для целой жизни, но достаточно, чтобы повернуть эту самую жизнь на сто восемьдесят градусов. Работай Кир в другой сфере, возможно, посадка не отразилась бы на нем так сильно, но область, которой он занимался, тесно связана с работой на секретных объектах; справка об освобождении – это волчий билет. Все двери для него закрылись. И сам он, и все его прошлые достижения стали никому не нужны.
– А со Скифом и Чистюлей ты в тюрьме познакомился?
Кир засмеялся: